Планирование и лоббизм

Болезненной издержкой периода роста экономики, высокого спроса и спекулятивного бума в Казахстане стали не только чрезмерный перегрев и перекредитование множества секторов (от недвижимости до бытового потребления), которые повлекли падение качества проектов, рост плохих активов со всеми вытекающими последствиями. Бурный рост также в известной степени привел к искажению ориентиров в общеэкономическом планировании. Бизнес развивался быстро; темпы реализации многих крупных проектов, активный приток дешевых и «долгих» денег формировали впечатление, что быстрый инфраструктурный рывок, превращение казахстанских городов в современные мегаполисы, создание в стране базы для современной индустрии осуществимы за несколько лет. Сообразно этому инвесторы предлагали очень смелые идеи и планы. Для примера достаточно вспомнить некоторые амбициозные проекты 2005–2006 годов, такие как мегарайон небоскребов «Манхэттен Казахстан» в Алматы, который начала строить корпорация KUAT, проект туристического и делового центра «Актау Сити» стоимостью 40 млрд. долл. в Мангистау или известный «проект G4», по которому между Алматы и Капшагаем намечалось за пять–семь лет построить четыре города-спутника на 100–150 тыс. жителей каждый. Цели бизнеса в таких начинаниях были очевидны: на фоне избытка инвестиционного капитала компании заинтересованы освоить деньги быстрее и с максимальной возвратностью. В свою очередь, перед государством как регулятором и партнером бизнесменов в таких проектах стоит сложная задача выдержать «золотую середину»: с одной стороны – не мешать бизнесу и создавать ему комфортные условия для развития, стимулируя занятость и рост экономики, с другой – не допустить перегрева, когда качество проектов падает ниже определенной планки и бизнес начинает идти «вразнос».

В Казахстане изначально были созданы либеральные условия для инвестиций. Госструктуры сами активно поддерживали многих инвесторов. В 2006 году, например, Алматинский акимат согласовал с группой инвесторов, среди которых были банки и крупные девелоперы, новый генплан развития города, сопряженный с упомянутым проектом G4, который предполагал радикальные инфраструктурные изменения в мегаполисе. Поддержку получали проекты не только в строительстве, но и в других секторах – машиностроении, переработке, производстве материалов. Однако финансовый кризис внес свои коррективы в намеченные планы. И теперь многие из тех инвестпроектов, которые ранее выглядели привлекательными, оцениваются иначе. Возникла типичная для кризисных периодов ситуация, когда провал планов отдельных корпораций создает «эффект домино» в экономике, заставляя государство, в свою очередь, пересматривать уже свои планы и прогнозы развития.

В этой связи сейчас часто звучит критика в адрес государственных ведомств-регуляторов о том, что они в свое время действовали чересчур мягко и предоставили инвесторам слишком либеральные условия, в результате государство теперь вынуждено нести колоссальные затраты, в частности, спасая банки, для того чтобы сохранить макроэкономическую стабильность. Некоторые эксперты даже высказывают мнение, что нужно вернуться к жесткой модели централизованного планирования и регулирования рынков. В общем, уроки слишком быстрого роста сегодня заставляют вернуться к вопросу о балансе между интересами бизнеса и стабильностью экономики в целом, ответственность за которую лежит на госрегуляторах.

На фоне комплекса антикризисных мер, которые реализует правительство, этот конфликт интересов проявляется очень наглядно. Некоторые корпоративные прогнозы и оценки рынка откровенно нацелены на то, чтобы воздействовать на государственное планирование и регулирование макроэкономических процессов. Кризис стал оправданием для многих неэффективных компаний, которые изначально имели много проблем с планированием и управлением, но держались на рынке за счет высокого общего спроса и дешевого кредита. Они списывают свои проблемы на кризис, стремясь решить их за счет поддержки государства. Возникает конфликт частных интересов бизнеса и общеэкономических задач государства, ответственного за социальную и экономическую стабильность. Некоторые экономисты связывают этот феномен с наличием в Казахстане мощного корпоративного лобби. Если в лучшие времена бизнес-лоббизм способствовал искажению информирования государственных уполномоченных органов и госрегуляторов о реалиях рынка в лучшую сторону, то теперь, когда бизнес заинтересован получить поддержку в рамках антикризисных программ, информация, напротив, искажается в худшую сторону. В этих условиях эффективное планирование мер государственной поддержки и регулирования рынка (через налоги, лицензирование, стимулирование экспорта или импорта и т. д.) становится очень сложной задачей.

Широко известен пример 2006–2007 годов, когда ряд экспертов, близких к строительным фирмам и банкам, доказывали, что в республике есть высокая потребность в жилье бизнес- и элит-класса. Скажем, глава компании «Базис-А» Александр Белович в своих интервью утверждал, что спрос на высококлассное жилье площадью в 150 кв. метров и более существует как минимум у 50 тыс. семей только в Алматы. Обоснованность подобных оценок изначально вызывала сомнения, исходя из структуры доходов населения: согласно анализу Министерства труда, основанному на отчетности пенсионных фондов, в 2007 году из 3,2 млн. работающих в целом по Казахстану доходы свыше 2 тыс. долларов в месяц имели менее трех процентов. Тогда как семей, имеющих совокупный месячный доход на уровне 4 тыс. долларов и более (минимальный объем, при котором семья могла претендовать на ипотечные квартиры в элитных домах при существовавших ценах), насчитывалось порядка 15 тыс. по стране.

Но в ответ скептикам строители приводили статистику продаж. Квартиры в элитных новостройках в тот период действительно активно раскупались. Тот факт, что их покупали в основном для перепродажи, отходил на второй план. В результате государство, видя впечатляющую статистику роста продаж жилья и ипотечных кредитов, получало позитивный сигнал: благосостояние казахстанцев растет, как и спрос на квадратные метры. Складывалась очень оптимистичная картина: доходы населения выросли, при этом банки дают все более доступные кредиты на долгий период, то есть жилищная проблема решается за счет частного капитала практически без привлечения ресурсов государства. Это выглядело заманчиво. В целом лобби со стороны бизнеса в тот период оказывало серьезное влияние на государственное планирование и регулирование. Сейчас эта проблема остается не менее актуальной, поскольку часть бизнеса стремится к тому, чтобы их кризисные издержки компенсировались государством в рамках антикризисных мер. «Интересы государства должны стоять несопоставимо выше корпоративных, чтобы лоббисты всевозможных компаний, прикрываясь кризисом, не решали накопившиеся проблемы за счет налогоплательщиков, – отметил по этому поводу в своем интервью доктор экономических наук Рахман Алшанов. – Проблема лоббизма сегодня будет проявляться наиболее остро, поскольку в стране ресурсы поддержки не безмерны».

Цемент: игра на выбывание?

Рассмотрим несколько примеров из прошлого и настоящего, позволяющих оценить влияние корпоративного планирования на состояние экономики в целом. В середине 2007 года, когда возник дефицит стройматериалов, правительство ввело нулевые пошлины на импорт цемента, одновременно создав режим максимального благоприятствования для инвесторов данного сектора. Большинство предприятий, выпускающих стройматериалы, в годы строительного бума получали всемерную поддержку. В частности, ряд субъектов МСБ этой отрасли были включены в региональные проекты кластерного развития, получали кредитные линии институтов развития и пользовались налоговыми льготами. За счет этого многие довольно затратные проекты получали быстрое развитие, среди них перерабатывающие предприятия группы компаний Knauf или открывшийся в Алматинской области завод стройматериалов Finnblock. Но особый интерес инвесторов привлекала цементная отрасль – в 2007 году цены на этот материал возросли почти в три раза. Однако уже в следующем году цементные компании, которые запускались в рамках региональных кластерных проектов, начали испытывать трудности со сбытом. Оказалось, что плановые потребности рынка, на которые были ориентированы проекты инвесторов, совсем не те.

В большинстве цементных проектов участвовали крупные иностранные компании. Так, в проекте совместного предприятия ТОО «Кентау-Цемент», запущенном летом 2007 года при участии акима ЮКО, предполагалось строительство цементного и бетонного заводов в Кентау. Проектная мощность только цементного завода, согласно планам, должна была составить 1 млн. 600 тыс. тонн в год, а общая стоимость проекта – 220 млн. долларов. АО «ПК «Южполиметалл» вошло в проект в объеме 49 процентов, французская компания Vicat Group – 51 процент. В начале прошлого 2008 года Vicat купила также 60-процентную долю в проекте Jambyl Cement в Жамбылской области, а летом французы начали строительство завода совместно с группой «Казкоммерц Инвест». Совместные инвестиции сторон в проект должны были составить 232 млн. долл., плановая мощность – 1,1 млн. тонн в год. При этом французская компания рассматривала возможность покупки и других, уже действующих казахстанских цементных заводов, принадлежащих иностранным компаниям, – среди них Усть-Каменогорский, Карагандинский, Шымкентский и Сас-Тюбинский. Наряду с Vicat обширные планы развития были у итальянских инвесторов из Italcementi Group. Они расширяли свой Шымкентский завод, который имеет мощность почти 1 млн. тонн в год. Также Italcementi собиралась в 2008-м дополнительно инвестировать более 258 млн. долл. в сооружение нового современного цементного завода в Толебийском районе ЮКО с проектной мощностью 1 млн. 200 тыс. тонн цемента в год. Мы упомянули лишь наиболее крупные новые цементные проекты, в дополнение к уже действующим в стране пяти крупным заводам. Всего же к середине 2008 года, согласно отчетности Министерства индустрии и торговли РК, в Казахстане на стадии реализации находились проекты 21 цементного завода, из них 15 должны были строиться с нулевого цикла. В отечественную цементную индустрию были готовы вложить средства российские, итальянские, французские, китайские промышленные группы, кроме того что в ней уже присутствовали дочерние структуры ряда казахстанских банков и строительных фирм. В общей сложности ожидаемый объем инвестиций в новые цементные, стекольные заводы и другие производства стройматериалов должен был составить порядка 8 миллиардов долларов.

На какие объемы рынка ориентировались эти инвесторы? Как подсчитали аналитики из группы Vicat, начиная с 2004 по 2007 год ежегодный рост казахстанского рынка цемента составлял в среднем 25 проц. А в «пиковый» период 2007-го, до начала стагнации рынка недвижимости, он превысил двукратную отметку. В целом потребление цемента по итогам 2007 года в стране выросло почти вдвое – с 4 млн. тонн в 2004-м до более 7,5 млн. в 2007-м. При этом пять действующих заводов в «пиковый» год строительного бума обеспечивали рынок только на 60 процентов.

Если бы все проекты, о которых идет речь, были реализованы, то в стране, по оценкам Vicat, было бы по меньшей мере трехкратное перепроизводство цемента по отношению к «пиковому» периоду спроса 2007 года. По расчетам компании «Хайдельберг Восток-Цемент», сделанным еще до начала резкого спада в строительстве, в случае ввода не 21, а только пяти новых цементных заводов со средней мощностью 1,2 млн. тонн, к 2011 – 2012 годам производство этого материала выросло бы вдвое – до 15 млн. тонн, тогда как потребление (при сохранении достигнутых в 2007-м темпов роста спроса) – лишь до 11 млн. Таким образом, инвесторы цементного сектора рассчитывали на сохранение достигнутых темпов роста. Очевидно, что их главная ошибка состояла в том, что они планировали рост рынка, исходя из «пикового» периода 2007 года. Причем даже после того, как в 2008 году строительство пошло на спад, инвесторы продолжали рассчитывать объемы рынка от достигнутого в 2007-м. В марте 2008 года, когда АО «Шымкентцемент» простаивало несколько месяцев, его гендиректор Энтони Макли на пресс-конференции приводил оценки, согласно которым потребности казахстанского рынка в цементе составляют 7,2–7,5 млн. тонн. Итальянские бизнесмены продолжали говорить о новом заводе в Толебийском районе, полагая, что спрос сохранится на уровне пика строительного бума. На деле же 2008 год показал почти 30-процентное сокращение продаж цемента в Казахстане, а в первом квартале 2009-го спрос вернулся к уровню конца 2004 года, причем поддерживается он исключительно за счет государственной жилищной программы.

Понятно, что в эффективном долгосрочном планировании всегда должны быть запасные сценарии. В данном случае, при падении внутреннего спроса проекты логично было бы ориентировать на внешние рынки сбыта. Но есть ли таковые? По своей «физической» специфике цемент – гигроскопичный материал, который очень накладно перевозить на большие расстояния. Для этого требуются особые условия упаковки, специальные вагоны. В обычных условиях максимальное транспортное плечо составляет 600 – 700 км. Дальше материал тоже можно возить, но при этом существенно возрастает транспортная составляющая в его цене. С точки зрения себестоимости такой экспорт имел бы смысл только при наиболее высоких мировых ценах, какие были в 2007 году. А при современных ценах, которые в среднем на 70–80 процентов ниже уровня того года, будущие новые заводы Южного Казахстана могли бы ориентировать свой экспорт в основном на среднеазиатских соседей и на Китай, а заводы Западного Казахстана – на Россию. Но Киргизия и Узбекистан, а также заводы в китайском Синьцзяне сами наращивали мощности в расчете на казахстанский рынок, для собственных же нужд у них хватает своего дешевого материала. Что касается сопредельных регионов России, там в годы строительного бума действительно был острый дефицит цемента. Однако еще до начала кризиса российские промышленные холдинги построили несколько мощных заводов недалеко от Казахстана – в Оренбургской, Омской областях и на Алтае. То есть на близлежащих рынках и без того высокое предложение, а экспортировать цемент на дальние расстояния сейчас экономически невыгодно. То же самое можно сказать и о других строительных материалах, например о стекле, крупные заводы по выпуску которого в Казахстане начали строить британская Pilkington и немецкая Steinert. Даже в Азии, на сегодня основном потребителе стройматериалов, наблюдается их перепроизводство, не говоря о США и других странах Запада. Но понимание этого факта к инвесторам пришло довольно поздно.

Летом 2008 года г-н Тьерри Плезан, главный представитель компании Vicat Group в Казахстане, в интервью «Эксперту» говорил: «Мы прогнозируем, что через два года в Казахстане появится максимум пять новых заводов, остальные в силу проблем с деньгами не получат финансирования». Сегодня очевидно, что и пяти заводов было бы много: активно строится сейчас только один совместный с Vicat завод в Жамбылской области, и то во многом это стало возможным благодаря кредиту недавно вошедшей в проект Международной финансовой корпорации IFC. Другие анонсированные проекты в цементной отрасли пока находятся в подвешенном состоянии.

Если бы речь шла лишь об ошибках инвесторов, то это были бы только издержки частного бизнес-планирования. Однако в «цементном ралли», как уже отмечалось, активно участвовали региональные акиматы и госинституты развития. Ряд проектов данной отрасли были включены в программы индустриально-инновационного развития регионов. Например, строительство цементного завода в Таскалинском районе Западно-Казахстанской области стоимостью 100 млн. долларов. В нынешнем году руководство области пришло к выводу, что проект неэффективен: во-первых, он дорогостоящий, во-вторых, на заводе закладывалась устаревшая «мокрая» технология производства цемента. Изначально проект был ориентирован на потребности индустриальных проектов Каспийского шельфа, но он оказался слишком крупным: мощность будущего производства – около 700 тысяч тонн в год, тогда как плановая потребность в цементе на Каспийском шельфе – не более 60 тыс. тонн ежегодно. Потенциального инвестора, как сообщил по итогам анализа проектов аким ЗКО Нургали Ашимов, нет. И хотя областное руководство предприняло ряд мер, чтобы сделать его более привлекательным, желающих вкладывать в этот завод пока не нашлось.

Биотопливо: меняющиеся реалии

Планирование расходится с изменившимися реалиями не только в «околостроительных» отраслях, но и в проектах, близких к технологическому сектору. Под Алматы еще в начале 2007 года был запущен технопарк «Алатау», однако на его территории действительно высокотехнологичных производств пока нет, а «отверточный» проект по сборке телевизоров и мониторов трудно назвать инновационным в полном смысле слова. Но если в машиностроении и электронике Казахстан изначально не ставил перед собой амбициозных задач, то в производстве и экспорте биотоплива были серьезные планы. В 2008 году АО «Национальный холдинг «КазАгро» приводило расчеты, согласно которым ресурсный потенциал Казахстана позволяет построить порядка 25 (!) заводов биоэтанола, аналогичных комплексу «Биохим» в Северо-Казахстанской области, и войти в пятерку ведущих мировых поставщиков альтернативного топлива. Эти расчеты основывались на данных о производстве в стране порядка 1 млн. тонн в год зерна низшего 5-го класса качества и более 5 млн. гектаров залежных земель, на которых можно дополнительно выращивать зерно. Расчеты убедительно доказывали возможность производить около 2,5 млн. тонн биотоплива в год.

Наглядным подтверждением потенциала этого сектора служил и рост мирового спроса. В США потребление достигает 13 млрд. литров, на третьем месте Европа – 3 млрд. литров в год. Причем некоторые страны – лидеры «зеленого» движения в ЕС, например Швеция, намеревались к 2020 году полностью отказаться от нефти, заменив ее на спирт. Характерно, что в число основных импортеров продукции казахстанской компании «Биохим» до недавнего времени входили фирмы-трейдеры именно этой страны.

Обширные планы биотопливного производства также нашли отражение в инновационных программах регионов. В той же ЗКО в проект индустриально-инновационного развития предложили включить достаточно старый и накопивший около 20 млн. долларов долгов проект строительства «Батыс-спиртзавода». Инвесторы считали такой объем неадекватным запросам алкогольного рынка региона, но акимат предложил использовать продукцию для производства высокооктанового экологически чистого «био-бензина» на базе Атырауского НПЗ.

Негативный сигнал отрасль получила в декабре прошлого года, когда неожиданно острый резонанс получил законопроект о регулировании производства биотоплива в Казахстане. Мажилисмены заявили о лоббировании интересов единственного в стране завода по производству биоэтанола, в то время как мировой спрос на него упал. Комплекс «Биохим» под Петропавловском с начальной мощностью переработки в 305 тысяч тонн зерна планировал выпускать в год до 650 тысяч тонн биотоплива (смесей бензина с биоэтанолом) марок БЭ-92, БЭ-95 и БЭ-98. Но с августа 2008 года нефть начала быстро дешеветь. К минувшей зиме европейские цены на эти виды топлива достигли уровня, при котором производство биотоплива из дорогого зерна стало малорентабельным. Стоит сказать, что в мире даже на пике дорогой нефти оно оставалось рентабельным только при наличии государственных дотаций. Так, по данным Европейского совета по биодизелю, правительство США в 2008 году доплачивало трейдерам по 110 долл. за каждую тонну экспортируемого биотоплива. Пока считалось, что мировое хозяйство растет и все более испытывает нехватку нефти, рынок аналогов нефтяного горючего сохранял привлекательность. Но когда экономический подъем перешел в спад, стало понятно, что топливный дефицит сменяется на сокращение спроса. Как аналог нефти биотопливо перестало выступать инструментом, сдерживающим цены на горючее, став экономически по сути «лишним» элементом для рынка. К его активному применению сегодня призывают только экологи, в секторе биотоплива сложилось так называемое «зеленое» лобби. Но возникает резонный вопрос: есть ли смысл тратить на поддержку данного сектора ресурсы государства, когда теряют к нему интерес? В Малайзии, которая является вторым в мире производителем экотоплива, в 2005–2006 годах получили льготные лицензии на его производство почти 90 компаний, имеющие уже построенные заводы и мощности. Их общая производственная мощность должна была составить 10 млн. тонн. Но проекты, несмотря на активное содействие государства, «не пошли»: в 2008 году в этой стране работали только семь заводов, производящие менее 100 тыс. тонн в день. В целом сейчас в мировой биотопливной индустрии приостановлена работа на нескольких сотнях заводов совокупной мощностью около миллиона тонн. Как подсчитали российские аналитики, в мире инвесторы данного сектора только за прошлый год безвозвратно потеряли свыше 250 млн. долл. инвестиций, причем это лишь начало. Если тенденция сохранится, то в 2009-м счет будет вестись уже на миллиарды.

История с казахстанскими проектами в секторе стройматериалов и с биотопливной индустрией позволяет наглядно судить о степени той коррекции, которую кризис вносит в наши планы. Согласно опубликованным в начале весны оценкам интернет-обзора Business Research, из каждых 100 долларов запланированных на 2008 год корпоративных инвестиций в регионе СНГ и Восточной Европы фактически было освоено в среднем не более 20 долл. При этом главное, что тревожит аналитиков, это не столько темпы замораживания инвестиционной активности, сколько возвратность уже реализованных проектов в обозримом будущем. Основное беспокойство вызывают проекты, в которые были вложены средства на волне общего роста спроса, тогда как теперь их эффективность и окупаемость вызывают сомнения. Масштабность этих проблем в экономике Казахстана (учитывая, что средства во многие проекты вкладывались заемные) заставляет сегодня по-новому оценивать роль государственного регулирования инвестиционной деятельности корпораций в общеэкономическом процессе. То, что тотальное регламентирование и планирование работы предприятий со стороны государства малоэффективно, известно по советской истории. Теперь кризис преподнес уроки того, насколько опасной может быть другая крайность – приоритет интересов корпораций, преследующих свои узкие цели. Поиск середины будет трудным.