Содержание

1.8. Ввод советских войск в Афганистан. Нарушение геополитического равновесия.

Хотя акция в Афганистане и была направлена на усиление присутствия СССР в регионе, тем не менее, она фактически спровоцировала его ослабление.

Ввод советских войск в Афганистан кардинальным образом нарушил геополитическое равновесие в регионе Центральной Азии. События в Афганистане фактически предоставили возможность Соединенным штатам Америки компенсировать потерю влияния в регионе, произошедшего вследствие исламской революции 1979 года в Иране и свержения проамериканского правительства шаха Реза Пехлеви. США начали через посредничество пакистанского правительства оказывать широкомасштабную поддержку афганской оппозиции, центром которой стал город Пешавар в Северо-Западной провинции Пакистана.

Ввод советских войск в Афганистан требовал от Москвы принять приемлемую линию поведения, которая могла бы устроить значительную часть населения и смягчить негативные последствия советского присутствия в этой стране. Естественным образом, фактор присутствия СССР и деятельность афганских революционеров из НДПА были сосредоточены на проблеме модернизации афганского общества. Были предприняты массированные поставки материальных ресурсов, активным образом велось строительство школ, больниц, линий коммуникаций. Совершаемые в комплексе, эти, безусловно, прогрессивные меры реально оказывали прямое давление на традиционные структуры афганского общества.

При всей прогрессивности акций по развитию процессов модернизации в Афганистане, они вызывали слишком значительные потрясения в системе ценностей и структурах традиционного общества. Объективный конфликт процессов модернизации и интересов традиционного общества, характерный для большинства мусульманских обществ, в Афганистане был отягощен иностранным (советским) присутствием. Модернизация, которую проводили реформаторы из НДПА, ассоциировалась в общественном мнении с советской оккупацией. А масштабы преобразований, осуществлявшихся с помощью СССР, в том числе и в социальной сфере, обеспечивали ускоренное разрушение структур традиционного общества и вызывали рост его сопротивления. Причем, объектом борьбы против советского присутствия стали именно результаты процессов модернизации. “Ограниченное и постоянно развивающееся взаимодействие имело место перед войной (в Афганистане - прим. авт.) во взаимоотношениях патрон-клиент, сборе налогов, развитии национальной образовательной системы и строит ельстве дорог, дамб и других объектов инфраструктуры.

Пятнадцать лет войны драматическим образом изменили содержание этих процессов. Перед объявлением войны существовала борьба между традиционным обществом и современностью. Это была борьба между закрытой, традиционно организованной структурой власти, возглавляемой ханами и маликами (традиционными племенными лидерами и землевладельцами) которые чувствовали угрозу со стороны вестернизированной и советизированной элиты Кабула, Мазари-Шарифа и в меньшей степени других городов. Перед войной страна была открыта для иностранных инвестиций, развития инфраструктуры и проектов технического содействия. Структуры традиционной власти и культуры постепенно вовлекались в этот процесс. Джихад против советских войск и режима НДПА изменил диалектику взаимодействия традиционного общества и процессов модернизации. Первым результатом сопротивления стало разрушение тысяч школ и административных зданий, а также убийство сотен учителей. Атаке подверглись символы коммунизма, однако с другой стороны, это выглядит как с ельская революция против угрозы со стороны города процессам функционирования племенного общества”/42.

Главным результатом тринадцатилетней войны в Афганистане против советских войск и прокоммунистического режима стало нарушение баланса сил во внутренней структуре афганского общества, существовавшего до апрельской революции и децентрализация власти, что сделало изначально почти невозможным быстрое восстановление единого афганского государства.

Главные изменения произошли в расстановке сил среди национальных и религиозных сообществ Афганистана. Исторически вплоть до апрельской революции 1978 года доминирующее положение в традиционном афганском обществе занимали пуштуны. Борьба за власть и влияние в Афганистане традиционно происходила внутри правящей пуштунской элиты, без участия представителей многочисленных национальных и религиозных меньшинств. Все основные деятели новейшей афганской истории, в том числе последний афганский эмир Захир-шах, свергнутый в ходе апрельской революции 1978 года президент Дауд, погибший в результате заговора 1979 года лидер Народно-демократической партии Афганистана Тараки, убитый при штурме президентского дворца советским спецназом в том же году Амин, смещенный в 1986 году Кармаль и, наконец, повешенный позднее при взятии Кабула талибами осенью 1996 года последний просоветский руководитель Афганист ана Наджибулла, так же как большинство лидеров афганских моджахедов были представителями традиционной пуштунской элиты. Военные действия, начавшиеся с 1979 года с момента ввода советских войск и продолжавшиеся до 1992 года - времени падения правительства Наджибуллы и проходившие с использованием колоссальных ресурсов двух сверхдержав Советского Союза и США, потребовали максимального напряжения сил и вызвали серьезные изменения в первую очередь в системе организации афганского общества.

Первым результатом попытки модернизации афганского общества, предпринятой руководством НДПА при материальной и военной поддержки СССР, стала эскалация гражданской войны. В глобальной перспективе это затронуло интересы пуштунского большинства. Пуштуны составляли основную часть правительственной афганской армии и противостоящих ей отрядов моджахедов и именно в пуштунских районах юга, запада и центра Афганистана проходили наиболее активные военные действия, повлекшие значительные жертвы среди населения и вызвавшие в итоге огромное количество беженцев.

Афганские беженцы в первый период гражданской войны распределялись на два основных потока. К концу 1978 года число афганских беженцев в Пакистане составило 30 тысяч человек, к декабрю 1979 года - уже 500 тыс., в апреле 1980 г. их численность перевалила за 700 тыс., а по данным на 1988 г. количество беженцев достигло примерно 3 млн. чел. 2.2 млн. беженцев обосновались в Иране. К этому надо добавить приблизительно 3 млн. мигрантов непосредственно в границах ДРА/43.

Значительное количество беженцев, осевших в Иране, составляли ираноязычные таджики, компактно проживавшие до войны в районе западного афганского города Герат и шииты-хазарейцы. На территории Ирана сформировались несколько политических организаций, объединяющих афганцев, шиитов по вероисповеданию. Самая крупная и известная их них Партия Исламского Единства Афганистана (ПИЕА, Хезбе и-Вахдат), состоящая из шиитов-хазарейцев.

Из семи партий Пешаварского Альянса наиболее известны были Исламское общество Афганистана (ИОА) нынешнего президента североафганского оппозиционного правительства Раббани, а также Исламская партия Афганистана (ИПА) Гульбеддина Хекматиара. Другие более мелкие группировки возглавляли Моджаддеди, ставший впоследствии первым посткоммунистическим президентом страны, Сайаф, поддерживаемый ваххабитами (течение в исламе, к которому принадлежит правящий дом Саудовской Аравии), доктор Гейлани и Халес, Наби. Кроме Раббани, этнического таджика, все остальные лидеры моджахедов принадлежали к традиционной пуштунской элите.

Базирующиеся в Пакистане и Иране организации моджахедов представляли два различных направления в борьбе против советского присутствия в Афганистане и коммунистического правительства в Кабуле. Прежде всего, отличие заключалось в противоположности геополитических интересов к афганскому конфликту со стороны стран, патронирующих организации афганских моджахедов, Ирана и Пакистана. Пешаварский альянс пользовался широкой поддержкой, военной и материальной, в первую очередь со стороны США, а также некоторых арабских стран (главной из которых была Саудовская Аравия).

Необходимость эффективного противодействия советской экспансии в южном направлении оправдывала поставки больших объемов вооружений вплоть до самых современных на тот момент зенитных ракет Стингер. Основным посредником в распределении поступающих вооружения для отрядов моджахедов и продовольствия для лагерей беженцев являлся Пакистан, приобретший в результате все преимущества стратегического союзника США. При этом большая часть поступающих ресурсов доставалась формированиям Исламской партии Афганистана (ИПА) Хекматиара, пользовавшегося особой поддержкой пакистанской армии и разведки. Естественно, что партия Хекматиара являлась ударной силой все годы борьбы вплоть до капитуляции режима Наджибуллы в 1992 году.

Иран же после победы исламской революции в 1979 году и разрыва дипломатических отношений с США, в результате кризиса в ситуации с заложниками в американском посольстве, находился в сложном геополитическом положении. С одной стороны, продолжались процессы консолидации иранского общества на новых ценностях, привнесенных исламской революцией, с другой, с 1980 года происходила изнурительная война с Ираком, пользовавшегося симпатиями и поддержкой всего арабского мира, требовавшая максимального напряжения сил всей страны.

Поэтому все восьмидесятые годы практически отсутствовала координация в действиях афганских повстанцев с территории соответственно Ирана и Пакистана. Естественно, что в сложившихся условиях военная активность шиитских организаций на территории Афганистана существенно уступала действиям отрядов Пешаварского альянса. Так, например, отряды шиитов-хазарейцев из ПИЕА ограничивались контролем над некоторыми районами Хазарджата в центральной части Афганистана, не предпринимая активных действий против правительственных войск.

Особое место в расстановке сил в афганском сопротивлении занимал влиятельный полевой командир Ахмад Шах Масуд, нынешний министр обороны в североафганском правительстве антиталибской оппозиции. Этнический таджик Масуд был лоялен партии таджика Бурхануддина Раббани - Исламское общество Афганистана (ИОА). Его отряды базировались в стратегически важном Панджшерском ущелье. Из Панджшера Масуд мог угрожать Кабулу и перерезать единственную дорогу на север к границам СССР через перевал Саланг.

Вплоть до 1992 года неофициальным всеафганским оппозиционным лидером можно было считать Гульбеддина Хекматиара. Он мог рассчитывать на лояльность большинства активных полевых командиров моджахедов внутри страны. А их поддержка определялась большими возможностями ИПА Хекматиара в отличие от других лидеров моджахедов обеспечивать поставки денег, оружия и боеприпасов. Кроме того, движение Хекматиара состояло преимущественно из пуштунов и его неформальное лидерство обладало необходимой в глазах афганцев легитимностью своих притязаний на власть.

В то же время в ходе войны реальное влияние пуштунов на ситуацию в Афганистане существенно ослабло. Прежде всего, свой шанс получили национальные и религиозные меньшинства, либо в союзе с прокоммунистическим режимом в Кабуле, либо воюя против него. Их влияние в Афганистане возрастало по мере того, как в результате ввода советских войск значительная часть пуштунов центра и юга страны бежала от войны в Пакистан. В результате естественного процесса децентрализации власти в ходе гражданской войны на территории Афганистана в районах компактного проживания национальных и религиозных меньшинств фактически сформировались военно-политические группировки, представлявшие их интересы. Со стороны оппозиции выделялись таджики Масуда, контролировавшие Панджшер и шииты-хазарейцы, базировавшиеся в Хазарджате. Прокоммунистическому правительству в Кабуле были лояльны узбекская милиция генерала Дустума в северных провинциях Афганистана, а также отр яды религиозного движения исмаилитов под командованием Надери к северу от перевала Саланг.

После ухода советских войск из Афганистана в 1989 году, конфликт потерял характерные черты борьбы против иностранной интервенции. Он в большей степени принял характер гражданской войны. И хотя основные материальные и военные ресурсы для ведения военных действий, по прежнему по инерции поступали из СССР и Пакистана, тем не менее, исторический этап масштабной геополитической игры вокруг афганского конфликта после вывода советских войск был фактически завершен. Хотя гражданская война в Афганистане между моджахедами и сторонниками просоветского режима в Кабуле продолжалась до 1992 года, было ясно, что СССР потерпел в Афганистане поражение, которое в конечном итоге приблизило его крах.

Те цели и задачи, которые ставились Москвой в конце семидесятых, начале восьмидесятых годов не были выполнены. А начавшийся процесс перестройки и либерализации общественных отношений перевел акцент борьбы за судьбу СССР из области внешней политики на внутреннюю проблематику. В новых условиях, проблема борьбы за Афганистан, находившаяся в русле геополитических имперских устремлений СССР, стала не актуальной. После 1989 года Москва перешла к стратегической обороне на южном направлении, как, впрочем, и на всех других геостратегических направлениях. При этом режим президента Наджибуллы в Кабуле в достаточной степени самостоятельно начал выполнять функцию буфера, призванного не допустить давления на южные границы СССР со стороны радикальных организаций афганских моджахедов. Соответственно, успешное существование режима Наджибуллы было тесно связано с сохранявшейся заинтересованностью Москвы в продолжении стратегической обороны на южных рубежах Советского Союза.

После ухода советских войск все более отчетливо обозначились внутренние противоречия между процессами модернизации, развитие которых постепенно стало главной идеологической целью сторонников НДПА и стремлением афганских моджахедов к реставрации существовавших до ее начала общественных отношений. Идея реставрации в той или иной форме дореволюционных отношений объединяла усилия сторонников Исламской партии Афганистана (ИПА) Гульбеддина Хекматиара, умеренных монархистов Гейлани и Моджадедди, других лидеров Пешаварского альянса семи партий моджахедов.

Правительству НДПА в Кабуле были лояльны те социальные слои, которые так или иначе, были вовлечены в интенсивные процессы модернизации. Это в первую очередь имело отношение к аппарату государственного управления, армии, системе безопасности, населению крупнейших городов страны. Аппарат государственного управления в условиях специфики процессов модернизации, проводимой НДПА при поддержке СССР, а также в связи с многолетней войной в стране, стал своего рода доминирующей силой в афганском обществе. В этом заключалась одновременно как сила, так и слабость сторонников светской модернизации в Афганистане. Концентрированная мощь государственной системы позволяла относительно успешно противостоять попыткам моджахедов вернуть страну к исходному патриархальному состоянию. В то же время, внутренние ресурсы Афганистана не позволяли поддерживать мощь государственной системы в существовавшем на тот момент состоянии без поддержки со стороны СССР. Соответственно, судьба процессов модернизации и связанных с ней слоев афганского общества, равно как и судьба правительства Наджибуллы, зависели исключительно от развития ситуации в Советском Союзе.

Организации афганских моджахедов были заметно менее организованы, нежели афганская государственная система управления, созданная при поддержке СССР за годы советского присутствия. Самостоятельно формирования моджахедов не могли добиться успеха в борьбе против правительства Наджибуллы. Это наглядно продемонстрировала неудача штурма отрядами Пешаварского альянса южного города Джелалабада сразу после вывода советских войск в 1989 году. Штурм укрепленных городов, которые в основном и контролировало правительство Наджибуллы, полупартизанскими нерегулярными отрядами моджахедов не мог иметь успех без наличия тяжелых вооружений и войсковой организации. Стабильность власти режима Наджибуллы зависела от его способности поддерживать коммуникации между контролируемыми правительством городами. Пока кабульское правительство имело достаточно ресурсов, прежде всего не военных, а материальных, поступающих из СССР, оно уверенно контролировало положение в стране. В этих условиях ключевое положение для стабиль ности режима в Кабуле имели северные провинции Афганистана, расположенные к северу от горного хребта Гиндукуш.

На Севере Афганистана проходила стратегически важная для снабжения остальной страны дорога от города Хайратон на советско-афганской границе через город Мазари-Шариф, перевал Саланг к столице страны Кабулу. Далее уже кабульское правительство обеспечивало снабжение городов на юге и западе, Джелалабада, Герата и Кандагара. Стабильность на Севере страны поддерживали преимущественно национальные формирования.

Именно необходимость поддержания стабильности в этом стратегически важном регионе страны вынудила правительство в Кабуле допустить возможность усиления позиций национальных меньшинств. В первую очередь это касалось узбекской общины, лидером которой был командир 53 “узбекской” дивизии правительственной армии Афганистана генерал Дустум, а также общины афганских исмаилитов, возглавляемой Надери.

Правительство в Кабуле, в котором доминировали представители пуштунской элиты, пошло на это непопулярное среди этнических пуштунов решение ради сохранения стабильности системы в целом. В результате выборов в апреле 1988 года в Народную Джиргу (нижнюю палату Национального Совета - законодательного органа Демократической Республики Афганистан) было избрано 184 депутата (из них 9.9 % узбеков), а в Сенат - 115 (из них - 9% узбеков)/44. Уже в июне 1988 года на первой сессии вновь избранного Национального Совета депутаты-узбеки требовали включения в состав правительства Афганистана своих представителей. Возросшее политическое влияние узбекской общины объективно отражало ту роль, которую она играла в обеспечении стабильности прокоммунистического режима в Кабуле. Во многом, это было связано с необходимостью нейтрализации на Севере страны активности этнических хазарейцев, сре ди которых доминирующее положение занимала проиранская Партия исламского единства Афганистана (ПИЕА), а также североафганских таджиков, многие из которых были лояльны Исламскому обществу Афганистана (ИОА) во главе с таджиками Раббани и Масудом.

Отряды проиранской ПИЕА контролировали горный Хазарджат в центре страны, однако, в активных боевых действиях не участвовали, занимая до 1992 года выжидательную позицию. Это во многом соответствовало в целом сдержанной позиции официального Тегерана по отношению к событиям в Афганистане. Формирования ИОА концентрировались в Панджшерской долине, имевшей прямой выход на перевал Саланг. В ходе всей войны именно отряды ИОА во главе с влиятельным полевым командиром Ахмад Шах Масудом постоянно оказывали давление на перевал Саланг через Панджшер, угрожая прервать коммуникации Кабула с Советским Союзом.

Во многом, современная ситуация, сложившаяся в конце девяностых годов в Северном Афганистане была обусловлена именно событиями, происходившими в этом регионе в период между выводом советских войск из Афганистана в 1989 году и падением режима Наджибуллы в 1992 году.

Пока советское присутствие в Афганистане носило полномасштабный характер, существовала относительная системная целостность интересов управляющей системы афганского общества, представленной НДПА и частью провинциальной элиты. Интересы локальных политических, этнических и социальных групп носили частный характер по сравнению с глобальными задачами модернизации жизнедеятельности афганского общества и геополитическими целями советского присутствия в этой стране.

Изменение общей обстановки в связи с уходом советских войск в 1989 году привело, при сохранении внешней целостности кабульского режима, к обострению и фрагментации внутриполитической и внутриэтнической конкуренции. Наиболее характерным примером возобновления борьбы внутри правящей элиты в Кабуле стал вооруженный мятеж министра обороны Демократической Республики Афганистан генерала Таная. Существует много версий причин, приведшим к первым полномасштабным вооруженным столкновениям в Кабуле после штурма советскими десантниками дворца президента Амина в 1979 году. Назывались застарелые противоречия между фракциями в НДПА Хальк и Парчам, связи Таная с пакистанской разведкой, с Исламской партией Афганистана Гульбеддина Хекматиара и так далее. Однако, главным в мятеже генерала Таная для понимания общего положения в стране, очевидно является обострение противоречий среди правящей элиты в Кабуле относительно способов и путей выхода из сложившейся сложной ситуации. Скорее всего, мятеж генерала Таная отражал стремление части пуштунской военной элиты в афганской армии найти пути для компромисса с политическими организациями моджахедов.

В случае успеха военного мятежа армия могла пойти на переговоры о мире с Пешаварским альянсом, добившись для армейской элиты сохранения ее позиций в новом Афганистане. При этом армейская элита могла заключить союз с умеренными организациями из числа партий Пешаварского альянса. Например, с организациями Гейлани, Моджадедди, может быть Халеса и Наби. Эти партии не располагали на тот момент серьезной военной силой, однако, имели определенное политическое влияние. Союз с военной элитой пуштунского происхождения правительственной афганской армии мог серьезным образом усилить их позиции и, возможности противостоять, как самой сильной политической организации моджахедов Исламской партии Афганистана Гульбеддина Хекматиара, так и политическим организациям национальных меньшинств.

По сути дела, в случае успеха мятеж в правительственной армии Афганистана мог решить проблему строительства нового централизованного афганского государства на основе компромисса интересов умеренных пуштунских лидеров с обеих противоборствующих сторон. Избавившись от идеологической составляющей правящего режима в Кабуле, армия могла бы привнести государственное начало при формировании новых структур власти в Афганистане. Естественно, что в этом случае была бы сохранена определенная часть достигнутого уровня модернизации. Например, систем образования, государственного управления, объектов промышленности и инфраструктуры. Так же, как осталась бы неизменной политическая гегемония в Афганистане этнических пуштунов.

Такой вполне возможный вариант развития событий не мог устроить политическое руководство в Кабуле. В основном, это относилось к идеологическому руководству в Народно-демократической партии Афганистана и к службе безопасности (ХАД), имевших все основания в случае потери власти опасаться репрессий со стороны моджахедов после многолетней ожесточенной войны. В первую очередь это затрагивало интересы тогдашнего президента Афганистана, бывшего руководителя афганской службы безопасности ХАД Наджибуллу и его ближайших соратников. Хотя, безусловно, такая версия выглядит только гипотезой. В то же время, союз правительственной армии и умеренных лидеров моджахедов при участии, например, короля Захир-шаха, был практически единственным реальным шансом выйти из многолетнего военного противостояния с минимальным ущербом для идеи централизованного афганского государства и результатов процессов модернизации.

После распада Советского Союза судьба режима Наджибуллы была фактически решена. Новое демократическое российское руководство во главе с президентом Ельциным отказало кабульскому режиму в поддержке материальными ресурсами и тем самым сделало его крах неизбежным.

В то же время, армия правительства Наджибуллы весной 1992 года располагала значительным количеством военной техники и запасами вооружений. На 1 апреля 1992 года на территории Афганистана находилось 30 пусковых установок Оперативно-Тактических и Тактических Ракет, 930 танков (Т-54-55, Т-62, ПТ-76), 550 БМП-1, 250 БРМД, 1100 БТР, свыше 1000 орудий буксируемой артиллерии калибров 76, 85, 100, 122, 130 и 152 мм, 185 Реактивных Систем Залпового Огня (122,140 и 220 мм.), более 1000 минометов (82, 107 и 120 мм.), безоткатные орудия (73 и 82 мм.), свыше 60 орудий ЗА (23,37,57,85, 100 мм.). В составе авиации находились 30 МиГ-23, 80 Су-17 и Су-20 и Су-22, 12 Су-25, 80 Миг-21, 24 Л-39, 24 Л-29, 12 АН-12, Ан-24, 15 Ан-26, 6 Ан-32, Ил-18, 12 Ан-2, 15 Як-11 и Як-18, 30 Ми-24, 25 Ми-8, 35 Ми-17/45. Все это обеспечивало колоссальное военное преимущество над силами оппозиции. Кроме того, правительство пользовалось определенной поддержкой части городского населения, вовлеченного в процессы модернизации. Следовательно, изначально у правительства Демократической Республики Афганистан были на руках серьезные козыри, которые могли бы помочь при возможном проведении ставших весной 1992 года актуальными переговоров с политическими организациями моджахедов из Пешаварского альянса.

Вопрос о необходимости таких переговоров стал для правительства Наджибуллы неизбежен после окончательного распада СССР в конце 1991 года. В Кабуле наверняка отдавали себе отчет в необходимости серьезных уступок своим политическим оппонентам. Однако, очевидно, намеревались выторговать наиболее оптимальные условия. Для этого правительство Наджибуллы располагало в качестве аргумента достаточной военной мощью. К тому же, неоднородность оппозиции оставляла возможность для политического маневра. Пока оставалось неясным, какую форму могла бы принять предстоящая неизбежная смена власти, и кто из организаций моджахедов окажется лидером на финише, у правительства Наджибуллы были шансы на успешное для себя проведение переговоров. От развития ситуации в Кабуле и от позиции влиятельных политиков кабульского режима напрямую зависело, кто получит в качестве наследства огромные военные ресурсы правительственной армии. А это, в свою очередь, предопределило бы доминирование такой организации в послевоенном А фганистане. То есть, шансы НДПА на “почетную капитуляцию” были весьма высоки.

Характерной особенностью ситуации в Афганистане в 1991-1992 годах было наличие значительного числа политических и военных организаций, как национального всеафганского, так и местного характера, каждая из которых стремилась реализовать свои интересы в новых условиях. Гегемония в движении моджахедов Исламской партии Афганистана Гульбеддина Хекматиара носила во многом номинальный характер и напрямую зависела от масштабов военной и материальной помощи со стороны Пакистана. Именно благодаря особым отношениям с Пакистаном организация Хекматиара могла обеспечивать лояльность значительного большинства местных полевых командиров моджахедов.

Это позволяло Хекматиару опираться на формальную лояльность местных полевых командиров, однако сильно мешало в концентрации усилий местных ополчений для решения стратегических задач. “Слабость племенных ополчений пуштунов заключалась в том, что из-за своих хозяйственных интересов и родственных отношений они были привязаны к местам своего расселения и вряд ли могли быть с успехом использованы в широком масштабе в других районах боевых действий”/46. К тому же, лояльность многочисленных местных отрядов была переменчива. Это лишний раз подтверждает значительное количество моджахедов, переходивших на сторону официального Кабула и обратно в ходе компаний по национальному примирению.

Кроме того, с доминированием Хекматиара не могли согласиться другие влиятельные политические организации моджахедов. Среди организаций Пешаварского альянса выделялось Исламское Общество Афганистана (ИОА) во главе с Раббани. Собственную позицию на перспективы Афганистана имели шиитские организации, опиравшиеся на поддержку Ирана. Самой крупной из них была Партия Исламского Единства Афганистана (ПИЕА) во главе с Мазари. Отсутствие единства интересов в оппозиции стало еще более заметно после ухода советских войск. А перспективы вполне возможной победы только усилили противоречия между различными политическими организациями моджахедов.

Правительство Наджибуллы намеревалось вести переговорный процесс с оппозицией на равных. Контролируя все крупные города Афганистана, располагая хорошо вооруженной и организованной армией, системой государственного управления, кабульский режим был в принципе готов пойти на компромисс с оппозицией. Фактически, правительство в Кабуле всегда располагало возможностью вернуться, например, к так называемому “римскому плану” урегулирования афганского конфликта. “Римский план” был выдвинут в 80-е годы бывшим королем Мухаммад Захир-шахом, проживающим в Риме и предусматривал созыв всеафганской ассамблеи Лоя Джирга, традиционного форума, некогда использовавшегося пуштунскими племенами, а позднее вошедшего в качестве своеобразного надпарламентского органа в структуру конституционного устройства Афганистана. Согласно плану, Лоя Джирга должна была сформировать правительство Афганистана/47. Следовательно, сам факт переговорного процесса в рамках Лоя Джирги между сторонниками НДПА и организациями моджахедов позволил бы прийти к определенному компромиссу во внутриафганском урегулировании.

Подобный вариант в той тупиковой внутриполитической ситуации, которая сложилась к весне 1992 года в Афганистане, мог бы стать реальной возможностью сохранить единство афганского государства и выйти из состояния гражданского конфликта с минимальными издержками. Однако объективно в условиях Афганистана в 1992 году это все же являлось политической утопией. Слишком глубоки были системные противоречия между противоборствующими сторонами. К тому же, одна из сторон имела все основания считать себя победителем в гражданской войне. Особенно после распада СССР, главного действующего лица на афганской политической сцене в восьмидесятые годы. Естественно, что для лидеров моджахедов не могло быть и речи о сотрудничестве с режимом в Кабуле, скомпрометированном сотрудничеством с Советским Союзом.

Именно ожесточение гражданской войны, присутствие советских войск и масштабы вмешательства в систему организации традиционного афганского общества привели к формированию устойчивых идеологических стереотипов. Моджахеды в самом общем смысле вели борьбу за традиционные ценности афганского общества, включая в их число и исламские, против попыток их глобального изменения, предпринимавшихся сторонниками НДПА при поддержке Советского Союза. Так как глобальные изменения традиционного афганского общества в годы советского присутствия и правления НДПА проходили в рамках процессов модернизации, следовательно, традиционные и исламские ценности находились в этой стране в прямой конфронтации с самим процессом модернизации. Соответственно, победа моджахедов означала неизбежный крах идей, результатов и достижений модернизации в Афганистане.

Кроме того, за годы гражданской войны и войны против советского присутствия система осуществления государственной власти также подверглась глубокой модернизации. Ее усиление было неизбежным в силу необходимости координации процессов модернизации и управления страной в условиях военного конфликта. К тому же, общая ориентация на советский опыт управления в критических ситуациях делало неизбежным усиления роли системы государственного управления в Демократической Республике Афганистан. Это привело к тому, что институты централизованного афганского государства, функционировавшие в Кабуле во времена правления там прокоммунистического режима, во внутриафганском конфликте идей вызывали неприятие, равно как и проводившиеся им процессы модернизации традиционного общества.

Вполне возможное поражение НДПА, ставшее очевидным после распада СССР, несомненно, привело бы к разрушению достигнутых результатов модернизации, имея в виду, в том числе, и основные институты государственной власти. То есть, современное состояние дезорганизации государства и общества в Афганистане в конце девяностых годов является прямым следствием противоречия между стремлением части афганской элиты в лице сторонников НДПА к модернизации и нежеланием значительной части общества поступиться традиционными ценностями и традиционным образом жизни. Победив в гражданской войне, после 1992 года моджахеды разрушили практически все достижения модернизации, включая в их число и структуры системы государственного управления.

Общественно-политическая обстановка в Афганистане перед падением режима Наджибуллы в Кабуле характеризовалась дальнейшей фрагментацией интересов различных военно-политических организаций, усиливших свои позиции в ходе войны и входивших в состав противоборствующих группировок, в первую очередь, Пешаварского альянса и правительства Наджибуллы. Проблема Афганистана заключалась в том, что среди оппозиции правительству Наджибуллы не оказалось политической силы, способной предъявить единоличные права на политическую власть и в той или иной форме обеспечить преемственность государственного строительства. Напротив, организации моджахедов фактически выступили против модернизации и тесно связанных с ней государственных институтов.

Парадокс заключался в том, что, следуя логике войны против модернизации и за возврат к традиционным ценностям, военно-политические группировки моджахедов из Пешаварского альянса, объективно подвергли сомнению базовые основы существования единого афганского государства. Система власти в Афганистане в основном основывалась на доминировании этнических пуштунов. Они же составляли основную часть сторонников ведущей оппозиционной силы Пешаварского альянса. Кроме таджика Раббани, все остальные лидеры военно-политических организаций в Пешаваре были этническими пуштунами. Разрушение государственных институтов и результатов процессов модернизации объективно способствовало ослаблению политического превосходства пуштунов в Афганистане. Существование относительно централизованного афганского государства, несомненно, означало продолжение доминирования пуштунов в стране. Особенно с учетом их роли в борьбе против советского присутствия и прокоммунистического правительства в Кабуле. В случае децентрализации государственной власти превосходство пуштунов изменялось на доминирование многочисленных афганских военно-политических группировок, среди которых этнические пуштуны занимали далеко не лидирующее положение.

Единственной возможностью восстановления линии на доминирование пуштунов в стране был союз между политическими организациями моджахедов-пуштунов и умеренными представителями прокоммунистического кабульского режима. Либо возможен был другой вариант - капитуляция на почетных условиях всей системы организации власти кабульского режима или ее части (например, отдельных гарнизонов) Пешаварскому альянсу и наиболее влиятельному его лидеру Гульбеддину Хекматиару. Мятеж генерала Таная наглядно продемонстрировал, что такие настроения в правительственной армии в начале девяностых годов имели место.

Процесс фрагментации и обособления политических интересов происходил не только среди организаций Пешаварского альянса. В преддверии неизбежных политических перемен аналогичные процессы происходили и среди сторонников правительства Наджибуллы. Перспектива восстановления власти пуштунов в Афганистане в качестве возврата к исходному положению афганского общества до революции 1978 года не давала возможности национальным и религиозным меньшинствам страны сохранить свой политический полуавтономный статус, приобретенный в ходе гражданской войны. Восстановление власти пуштунов в едином Афганистане ограничивало возможности национальных и религиозных меньшинств по реализации своих интересов. Поэтому даже гипотетическая возможность переговоров правительства в Кабуле и партий, входящих в Пешаварский альянс, с перспективой объединения всех военных ресурсов кабульского режима и организаций моджахедов, этнических пуштунов, ради восстановления единого афганского государства, создавала серьезные трудности д ля лидеров национальных и религиозных меньшинств. Причем, это в равной степени имело отношение и к организациям шиитов-хазарейцев, лояльных Ирану, и к формированиям этнических узбеков, вместе с религиозной сектой исмаилитов в северном Афганистане, лояльных правительству Наджибуллы, и к Исламскому обществу Афганистана (ИОА), где преобладали интересы этнических таджиков, входящему в Пешаварский альянс.

К весне 1992 года, вопросы послевоенного устройства Афганистана стали определяющим фактором внутренней политики всех заинтересованных политических организаций. Сложившаяся после окончательного распада СССР в декабре 1991 года обстановка в Афганистане и неопределенность перспектив на будущее способствовали постепенному обособлению интересов наиболее влиятельных военно-политических группировок. Обособление интересов было тесно связано с конкуренцией на осуществление власти, если не во всеафганском масштабе, то на местном, провинциальном уровне.

Перспектива завершения многолетнего конфликта в Афганистане к весне 1992 года обострила проблему гегемонии пуштунов. Пешаварский альянс, объединяющий семь партий моджахедов, предъявлял свои права на власть в масштабах всей страны. В первую очередь это относилось к формированиям Исламской Партии Афганистана (ИПА) Гульбеддина Хекматиара. Доминирование среди партий Пешаварского альянса этнических пуштунов придавало дополнительную легитимность правам его участников на политическую власть. Надо отметить, что и возможные планы урегулирования афганской проблемы, такие, например, как “римский план” бывшего короля Захир-шаха, предполагали использование политических инструментов (Лоя Джирга - прим. авт.), характерных именно для демократии пуштунских племен. К тому же, все годы войны против прокоммунистического режима в Кабуле и советского присутствия в Афганистане, руководство и поддержка отрядов моджахедов осуществлялась именно из города Пешавар, центра Северо-Западной провинции Пакистана, населенного этническими пуштунами, где базировались основные политические организации оппозиции.

Уверенность оппозиционных лидеров из Пешаварского альянса в легитимности и неизбежности своих претензий на осуществление политической власти в Афганистане лишний раз демонстрируют выборы временного президента страны Моджадедди, руководителя одной из незначительных партий Пешаварской семерки. Выборы пуштуна Моджадедди должны были закрепить право Пешаварской эмиграции на формирование правительства и осуществление власти в Афганистане после победы. С другой стороны, выборы Моджадедди должны были ограничить политические амбиции наиболее влиятельного оппозиционного лидера Хекматиара. Другими словами, партии Пешаварского альянса серьезно готовились к разделу власти после неизбежной победы. Такая победа должна была наступить после начала традиционного весеннего наступления оппозиции 1992 года.

Известно, что в условиях Афганистана, активные военные действия начинаются обычно весной, когда сходит снег на горных перевалах. В Афганистане зимой 1991-1992 годов практически все заинтересованные стороны отдавали себе отчет, что после распада СССР в декабре 1991 года, прокоммунистический режим в Кабуле, скорее всего, не выдержит очередного весеннего наступления оппозиции.

В этих условиях, стал намечаться процесс консолидации интересов политических организаций, не заинтересованных в приходе к власти в стране основных партий Пешаварского альянса, а значит и реставрации доминирования пуштунов в политической жизни страны. В первую очередь, это имело отношение к политическим организациям национальных и религиозных меньшинств, укрепивших свои позиции в результате гражданской войны и кризиса традиционной системы власти. Среди таких организаций выделялись шииты, поддерживаемые официальным Тегераном.

Шиитские организации, крупнейшей из которых была партия Хезбе и-Вахдат (Партия Исламского единства Афганистана, ПИЕА), опирались преимущественно на этническое меньшинство хазарейцев и контролировали горную провинцию Хазарджат в центре страны, недалеко от Кабула. Шииты-хазарейцы избегали активного участия в войне против советских войск и кабульского режима, предпочитая выжидательную тактику. Это соответствовало общим установкам Тегерана по отношению к афганскому конфликту. Всемерное усиление шиитских организаций и контролируемых ими территорий, в качестве своеобразного плацдарма для обеспечения иранского влияния в зоне афганского конфликта. Восстановление влиятельного пропуштунского правительства в Кабуле означало неизбежное давление на независимые анклавы, контролируемые шиитами, что в перспективе могло создать угрозу иранским интересам в регионе.

Прямую угрозу возможная смена власти в Кабуле представляла интересам союзников правительства Наджибуллы, общине этнических узбеков и религиозному меньшинству исмаилитам. Узбеки, лидером которых являлся командир 53 дивизии правительственной армии генерал Абдул Рашид Дустум и исмаилиты, возглавляемые духовным лидером Надери, являлись ключевым элементом обеспечения безопасности кабульского режима на географически изолированном от остальной части страны горным хребтом Гиндукуш севере Афганистана. Отряды узбеков и исмаилитов в основном контролировали стратегически важную дорогу от города Хайратон на советско-афганской границе до перевала Саланг и далее в Кабул. Во многом, именно узбеки и исмаилиты в годы войны в основном противостояли давлению, которое оказывали на эту важную транспортную артерию отряды моджахедов Ахмад Шах Масуда из Панджшерского ущелья и шиитов-хазарейцев из горного Хазарджата. Крах режима в Кабуле означал одновременно и крах особых позиций этих североафганских меньшинств в по литической жизни Афганистана.

Среди семи партий Пешаварского альянса особое место занимало Исламское общество Афганистана (ИОА), возглавляемое доктором Бурхануддином Раббани. Политическая организация Раббани пользовалась поддержкой этнических таджиков. Военные отряды ИОА, возглавляемые влиятельным полевым командиром Ахмад Шах Масудом всю войну контролировали Панджшерское ущелье. Масуд, без сомнения, считался одним из самых значительных полевых командиров среди моджахедов. Это позволяло партии Раббани-Масуда реально конкурировать в борьбе за власть с организацией Гульбеддина Хекматиара в пределах Пешаварского альянса. Падение кабульского режима означало для ИОА не только начало пуштунской реставрации, но и тесно с ней связанное усиление влияния основного конкурента на власть Хекматиара.

Таким образом, предстоящая смена власти в Кабуле создавала серьезную угрозу в первую очередь интересам национальных и религиозных меньшинств Афганистана. В условиях, когда новая демократическая Россия, в качестве наследника СССР, самоустранилась от участия в афганских событиях, на первый план вышли локальные интересы различных афганских политических организаций. Основным вопросом, который объективно отвечал интересам практически всех организаций национальных и религиозных меньшинств, стоявших по разные стороны фронта гражданской войны в Афганистане, было не допустить пуштунской реставрации, что фактически подразумевало их выступление против восстановления целостности афганского государства. Каждая из этих организаций боролась за ту самостоятельность, которую они тем или иным способом приобрели за годы гражданской войны.

Именно с этой точки зрения и необходимо рассматривать события 28 апреля 1992 года, когда в Кабуле пал режим Наджибуллы и были заложены условия для начала нового этапа гражданской войны в Афганистане.

Известно, что решающую роль в падении режима Наджибуллы сыграл лидер этнических узбеков генерал Абдул Рашид Дустум. Его формирования подошли к Кабулу с севера и фактически отрезали столицу Афганистана от северных провинций, где были сосредоточены значительные резервы вооружений и материальных ресурсов. Мятеж генерала Дустума послужил толчком к падению уже заметно ослабленного режима Наджибуллы. Решительные действия генерала Дустума, перебросившего к Кабулу крупные воинские формирования были достаточно неожиданными для основных участников афганских событий. Гарнизон Кабула не был готов к отражению атаки с севера со стороны своих недавних союзников. Кроме того, неопределенность и тяжелая зима 1991-92 годов серьезно ослабили способность правительственной армии и аппарата управления к сопротивлению. Столь быстрое падение Наджибуллы стало неожиданным и для наиболее влиятельного лидера моджахедов Хекматиара, который просто не успел оказаться у столицы на момент крушения прокоммунистического режим а.

Действия Дустума у Кабула в апреле 1992 года не могли бы иметь успеха без их предварительного согласования с Ахмад Шах Масудом и шиитами-хазарейцами. Контроль над Кабулом был главной целью в послевоенном Афганистане. Чтобы гарантировано добиться успеха под Кабулом, Дустуму необходимо было использовать все имеющиеся в его распоряжении силы. Несомненно, акция Дустума была бы невозможной без определенных гарантий со стороны формирований Масуда и хазарейцев по поводу безопасности северных афганских территорий, контролируемых все годы войны узбекскими формированиями.

В ответ Дустум фактически обеспечил контроль над столицей Афганистана формированиям афганских национальных и религиозных меньшинств. До появления отрядов Хекматиара Кабул был разделен на сферы влияния, контролируемые преимущественно таджикскими отрядами ИОА Раббани/Масуда, шиитами-хазарейцами из партии Хезбе и-Вахдат и узбекскими формированиями генерала Дустума. Безусловно, у боевых отрядов хазарейцев и таджиков Масуда был более удобный и короткий путь в Кабул из, соответственно, Хазарджата и Панджшерского ущелья, чем у пуштунских отрядов Хекматиара. Однако столь согласованные действия в апреле 1992 года по фактическому захвату Кабула трех далеко не лояльных друг другу политических организаций национальных и религиозных меньшинств слишком хорошо укладываются в идею противодействия пуштунской реставрации в Афганистане.

В результате выглядевшая вполне естественной идея восстановления афганской государственности с доминированием этнических пуштунов так и не была реализована. События апреля 1992 года привели к тому, что основной контроль над государственными институтами власти Демократической Республики Афганистан перешел не к самой сильной политической организации моджахедов Гульбеддина Хекматиара, а к партии Раббани/Масуда Исламское общество Афганистана (ИОА). Это имело весьма серьезные последствия для целостности Афганистана. Исламская партия Афганистана (ИПА) пуштуна Хекматиара претендовала на политическую власть в масштабах всего Афганистана. В то время как таджик Раббани не имел на это ни достаточно сил, ни возможностей. Политической организации ИОА вполне хватало власти над большей частью Кабула и рядом северных провинций с преимущественно таджикским населением.

С избранием Раббани временным президентом Афганистана вместо Моджадедди состояние децентрализации политической власти в стране стало перманентным. К тому же, благодаря акции Дустума именно преимущественно таджикские формирования ИОА, а также узбекская община унаследовали основную военную инфраструктуру бывшей правительственной армии, расположенную в Кабуле и в северных провинциях. Дустум получил вооружение и армейские склады в городах Мазари-Шариф и Хайратон на советско-афганской границе, влиятельный полевой командир ИОА Ахмад Шах Масуд - основные вооружения Кабульского оборонительного района, включая главную военную авиабазу Баграм севернее Кабула. Кроме того, на службу Дустуму и Масуду перешли многие офицеры, чиновники режима Наджибуллы и функционеры НДПА, вполне обоснованно опасавшиеся репрессий со стороны радикально настроенных моджахедов. В первую очередь это имело отношение к наиболее влиятельному лидеру среди партий Пешав арского альянса Гульбеддину Хекматиару.

Хекматиар попытался вмешаться в борьбу за власть в афганской столице. Одновременно, произошли столкновения между уже укрепившимися в городе формированиями Масуда и шиитами-хазарейцами. Вследствие чего, столица Афганистана с весны 1992 года стала ареной ожесточенной вооруженной борьбы за власть. Столкновения в Кабуле отчетливо продемонстрировали, что, начиная с 1992 года, вооруженная борьба за локальные интересы местных полевых командиров, политических организаций, в том числе и национальных и религиозных меньшинств, стала определяющим фактором политической действительности в Афганистане. Пуштунам в целом, и партии Хекматиара в частности, не удалось воспользоваться ситуацией, связанной со сменой власти в стране.

Локальные интересы для местных полевых командиров часто имели большее значение, чем устремления крупных политических организаций. К тому же, с учетом завершения борьбы против советского присутствия в Афганистане и в связи с распадом СССР, геополитические цели и задачи, поставленные США в регионе, были на тот момент во многом выполнены. Соответственно, сократились широкомасштабные поставки оружия, материальных ресурсов из США и арабских стран. Так как, в годы войны именно Хекматиар был основным получателем таких поставок через посредничество Пакистана, то, естественно, что его организации преимущественно были лояльны большинство местных полевых командиров на территории Афганистана. Позиции ИПА объективно ослабли после краха режима Наджибуллы.

Сокращение поставок из Пакистана резко ограничили возможности ИПА Хекматиара по обеспечению лояльности полевых командиров моджахедов на местах. Одновременно, раздел наследства кабульского режима по всей стране привел к образованию множества локальных центров власти, стремившихся к максимально возможной самостоятельности.

Кроме узбеков Дустума и таджиков Раббани/Масуда, укрепившихся соответственно на севере страны и в ее столице, выделялись крупные самостоятельные анклавы шиитов-хазарейцев в Кабуле и провинции Хазарджат, губернатора Герата Исмаил-хана и многих других. Децентрализация привела к ослаблению возможностей партии Хекматиара по мобилизации сил даже пуштунов в масштабах всей страны. Полевые командиры по всей стране предпочитали реальную власть на местах, предоставив Раббани, Хекматиару, Дустуму и шиитам-хазарейцам из Хезбе и-Вахдат сражаться за контроль над столицей.

В условиях прекращения широкомасштабных поставок оружия, боеприпасов извне (в первую очередь из СССР и США) после завершения холодной войны, военные ресурсы, оставшиеся от кабульского режима Наджибуллы, приобрели стратегическое значение. В этой связи наиболее выгодные позиции были у организаций Дустума и Раббани/Масуда, опиравшихся к тому же на высокую степень этнической солидарности и организованности, соответственно, узбекской и таджикской общин.

Такая солидарность национальных и религиозных общин только усилилась в результате опасений потерять приобретенный независимый статус в случае реставрации власти пуштунов в Афганистане. В то время как естественное стремление пуштунов к восстановлению былой гегемонии в стране, вследствие ряда объективных обстоятельств, оказалось не реализованным.

В первую очередь, это было связано с ослаблением в результате политических потрясений в период с апреля 1978 по апрель 1992 гг. позиций традиционной афганской элиты пуштунского происхождения. Значительная часть традиционной элиты оказалась скомпрометирована сотрудничеством с Советским Союзом и службой в структурах власти в годы правления прокоммунистического режима НДПА в Кабуле. Часть эмигрировала из Афганистана. Кроме того, у пуштунов не оказалось ярко выраженного лидера, который был бы способен возглавить движение пуштунской реставрации. Единственным реальным претендентом на эту роль выступал лидер Исламской партии Афганистана (Хезбе и-Ислами) Г. Хекматиар, пользовавшийся все годы войны особой поддержкой со стороны Пакистана, который осуществлял перераспределение среди афганских моджахедов поступающей из США, стран Запада, арабских государств военной и материальной помощи.

Однако, Хекматиар оказался не лучшей кандидатурой на роль лидера пуштунов Афганистана. Хекматиар придерживался радикальных взглядов, занимал устойчивые антизападные позиции и поддерживал связи с различными экстремистскими мусульманскими организациями. Этому в немалой степени способствовало широкое участие добровольцев из мусульманских государств, преимущественно из арабских стран в войне в Афганистане. Фактически, США и другие западные страны в своей борьбе против СССР в Афганистане стимулировали развитие и распространение исламского радикализма. “Хекматиар поддержал Саддама Хусейна и алжирский FIS (Фронт исламского спасения, ФИС - прим. авт.). Взрыв, устроенный в январе 1993 года в Центре мировой торговли, был делом рук людей, входивших в группы поддержки Афганистана. Мир Амал Канси, обстрелявший в 1993 году штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, также был в прошлом членом одной из этих групп. Кроме того, он выходец из одного из пакистанских пуштунских племен. Из той среды происходят и многие подозре ваемые в покушении на американских военных советников в Саудовской Аравии в 1995 году”/48. В этой обстановке особенно вызывающе выглядела поддержка Хекматиаром действий Саддама Хуссейна во время войны в Персидском заливе. Эта акция лидера “афганского сопротивления против советской экспансии” вызвала разочарование на Западе и привела к охлаждению отношений не только с США, но и с пакистанским руководством, что автоматически привело к свертыванию политики наибольшего благоприятствования для группировки ИПА Хекматиара.

Демонстрация Хекматиара стала первым и последним серьезным внешнеполитическим шагом этого наиболее влиятельного политика среди пуштунов, предпринятого в качестве потенциального претендента на лидерство в Афганистане. Прекращение поставок из Пакистана существенно снизили возможности Хекматиара влиять на ситуацию в Афганистане. Стало трудно поддерживать лояльность многих местных полевых командиров. Кроме того, Хекматиар не смог, в должной мере, компенсировать потерю широкомасштабного снабжения с территории Пакистана военными и материальными ресурсами бывшего правительства Наджибуллы после его падения.

Многочисленные конкуренты Хекматиара поделили богатое наследство, оставшееся от коммунистического режима в Кабуле. Все основные материальные и военные ресурсы бывшего правительства Демократической Республики Афганистан в столице Кабуле и на севере страны перешли под контроль группировок Раббани/Масуда, Дустума и шиитов-хазарейцев.

На юге и на западе ресурсы бывшей афганской армии унаследовали в Герате самостоятельный правитель Исмаил-хан, поддерживающий тесные отношения с Ираном и группировкой Раббани/Масуда Исламское общество Афганистана. Во втором по величине городе Афганистана Кандагаре власть перешла в руки регионального Совета, где ведущие позиции занимали сторонники партии Махаз и-Милли, возглавляемой Пиром Сайедом Ахмедом Гейлани. В Джелалабаде, на юго-востоке страны, доминировали сторонники второй Исламской партии Афганистана (Хезбе и-Ислами) под руководством Юнуса Халеса, которыми командовал влиятельный полевой командир Хаджи Адбул Кадир/49. Раздробленность страны стала к лету 1992 года свершившимся фактом и Исламская партия Афганистана (Хезбе и-Ислами), возглавляемая Хекматиаром, была лишь одной из многих группировок, разделивших Афганистан и Кабул на зоны влияния.

В немалой степени этому способствовало и то, что афганская война привела к серьезным потрясениям в традиционной структуре пуштунского общества. При Захир-шахе, Дауде вожди пуштунских племен были интегрированы в систему государственного управления Афганистаном. Часть пуштунской элиты получала образование в Кабуле и за границей. Многие из них впоследствии стали активными участниками революции 1978 года и сторонниками развития процессов модернизации, что вызвало конфликт внутри пуштунской элиты и пуштунского общества в ходе гражданской войны в Афганистане.

Активное участие пуштунских племен в гражданской войне привело к усилению степени их автономности по отношению к любым центральным органам власти. В борьбе против советского присутствия пуштуны активно использовали такие преимущества организации традиционного общества, как система лашкар (местное ополчение пуштунских племен). Это позволяло поддерживать высокую степень автономности отрядов моджахедов и постоянно оказывать давление на советские войска и правительственную армию. С другой стороны, такая высокая степень автономности отрядов местного ополчения обеспечивала определенную гибкость, основанную преимущественно на локальных интересах.

Так, многие формирования лашкар в зависимости от обстоятельств часто переходили с одной стороны на другую в рамках, например, политики национального примирения, используемой Кабулом с середины восьмидесятых годов. Причем, и правительство в Кабуле, и советские войска, и партии Пешаварского альянса активно применяли методы подкупа влиятельных местных командиров для привлечения на свою сторону или обеспечения их лояльности. Практику обеспечения лояльности пуштунских племен путем выдачи денежных субсидий интенсивно применяла и администрация Британской Индии в конце ХIХ - начале ХХ века/50. “Важно отметить, что племенное ополчение всегда сохраняет значительную автономность и является лишь временным союзником той или иной армии - органа государственной власти”/51. В конечном итоге, это только усилило ослабление связей местных пуштунских племен с централизованным государством . Та система связей между государством и пуштунскими племенами, существовавшая в афганском обществе при монархическом режиме и президенте Дауде, была к началу девяностых годов почти полностью разрушена.

Естественно, что на момент падения режима Наджибуллы множество местных пуштунских полевых командиров предпочли полную самостоятельность в пределах своего племени или уезда борьбе за единое афганское государство. Российский автор Катков в своей работе приводит мнение пакистанского исследователя Ахмеда, который полагает, что “мотивирующим фактором для лашкара является слава за участие в стычке, а не установление какого-либо правления, сопряженное с длительной борьбой за власть. Поэтому после стремительной атаки распадение лашкара неизбежно”/52. Поэтому ослабление связей пуштунских племен и государства Афганистан, выражавшего преимущественно их интересы, в результате длительной войны привело к нежеланию пуштунов сражаться за его восстановление.

В этом смысле, многие пуштунские племена фактически солидаризировались с национальными и религиозными меньшинствами Афганистана в борьбе за локальные (местные) интересы в противовес общегосударственным.

Таким образом, к началу девяностых годов с падением режима Наджибуллы завершился первый этап гражданской войны в Афганистане. В результате попытки части афганской элиты преодолеть отсталость страны с помощью ускоренной модернизации по советским образцам, Афганистан раскололся на множество мелких самостоятельных владений, готовых вести перманентную войну друг с другом за локальные интересы.

Кроме того, победа моджахедов над прокоммунистическим режимом в Кабуле означала поражение процессов модернизации жизнедеятельности афганского общества. При этом, был почти полностью разрушен потенциал единого афганского государства, наряду с большинством результатов модернизации, системой образования, промышленности, государственного управления. Значительный удар был также нанесен по авторитету традиционной элиты афганского общества. В целом, в результате бурных событий конца семидесятых-начала девяностых годов Афганистан так и не смог преодолеть цивилизационную отсталость, предопределенную буферным статусом страны между интересами в регионе Российской (Советской) и Британской империй в ХIХ-первой половине ХХ веков.

Такой исход гражданской войны в Афганистане объективно устраивал все заинтересованные стороны.

Дезинтеграция страны отвечала не только интересам политических организаций национальных и религиозных меньшинств страны, но и являлась наиболее предпочтительным вариантом развития событий для ближайших соседей Афганистана. Это позволяло законсервировать статус страны, приобретенный в ходе гражданской войны.

Наиболее четко выраженными выглядели интересы новой демократической России и новых независимых государств (ННГ) Центральной Азии после декабря 1991 года. Продолжающееся состояние гражданской войны снижало степень давления последствий афганского конфликта на южные границы бывшего СССР и фактически сохраняло статус Афганистана, как буферной зоны, ограждающей ННГ от нежелательного воздействия извне. Вместо правительства Наджибуллы, успешно выполнявшего эту функцию с 1989 по 1992 гг. функции буферной зоны стал выполнять сам воюющий Афганистан. Причем, в отличие от времен Наджибуллы новое состояние гражданской войны в Афганистане после 1992 года не требовало от ННГ Центральной Азии и России каких-либо финансовых и материальных затрат при тех же политических результатах. Увлеченные внутренней борьбой афганские военно-политические группировки не были способны создать в тот момент реальной угрозы границам бывшего СССР.

Состояние дефрагментации Афганистана было выгодно и Исламской Республике Иран, так как обеспечивало автономность проиранских организаций из числа шиитов-хазарейцев. Естественно, что это напрямую способствовало сохранению влияния Тегерана на развитие ситуации в Афганистане. К этому моменту Иран уже перешел от декларируемой ранее идеи экспорта “исламской революции” к политике поддержки вне территории Ирана местных шиитских организаций. Так, в Ливане близ границы с Израилем до сих пор существует фактически независимый от официального Бейрута анклав, контролируемый проиранской шиитской партией “Хезболла”. Аналогичным образом в Афганистане шииты-хазарейцы из проиранской партии “Хезбе и-Вахдат” в 1992 году контролировали провинцию Бамиан в горном Хазарджате и часть территории столицы страны Кабула.

После падения режима Наджибуллы в самом сложном положении оказался Пакистан. К этому моменту Пакистан уже испытывал серьезные трудности в связи с завершением войны в первого этапа гражданской войны в Афганистане. Завершение афганской войны привело к сокращению масштабов материальной помощи афганским беженцам и военной отрядам моджахедов, распределением которой занимались пакистанские официальные лица. В 1990 году США ввели санкции против Пакистана, в связи с подозрениями в развитии ядерной программы в этой стране. Главным последствием санкций стало прекращение военной помощи со стороны США, по размерам которой в восьмидесятые годы Пакистан занимал третье место в мире после Израиля и Египта. То есть, все плюсы геополитического положения, в котором Пакистан пребывал в течение войны в Афганистане, были сведены на нет в начале девяностых.

Смягчить позицию Вашингтона в отношении санкций не смогло даже активное участие Пакистана в войне в Персидском заливе в 1991 году. Пакистанский экспедиционный корпус численностью в 11 тысяч солдат принимал участие в боевых действиях против Ирака, несмотря даже на негативное отношение к этому значительной части пакистанского общественного мнения. Тем не менее, в том же году США заблокировали поставку Исламабаду уже построенных корпорацией Локхид и оплаченных истребителей-бомбардировщиков F-16 на сумму 658 млн. долларов.

Это наглядно продемонстрировало, что противостояние США и СССР в Афганистане закончилось, и в американо-пакистанских отношениях на первый план выходят иные проблемы, в первую очередь связанные с перспективой появления так называемой “исламской бомбы”. К примеру, так называемая “поправка Пресслера” была принята в США в 1985 году. Согласно данной поправке американские компании не имели права продавать оружие любому государству, заподозренному в создании собственной атомной бомбы. Однако в отношении Пакистана она была применена только в 1990 году, после того как стало окончательно ясно, что стратегические цели США в Афганистане выполнены.

Помимо всего прочего, совершенно новый ракурс для Пакистана приобрела проблема афганских беженцев. В течение восьмидесятых годов фактор афганских беженцев принес Исламабаду много политических и экономических дивидендов. Однако, прекращение войны в Афганистане и поставок с Запада для их обеспечения в начале девяностых, привели к серьезному обострению проблемы беженцев для Пакистана.

Неоднозначная ситуация в 1992 году складывалась в целом для афганского направления внешней политики Пакистана. Протеже пакистанской армии и военной разведки Гульбеддин Хекматиар, являвшийся одним из лидеров борьбы против советского присутствия и прокоммунистического режима в Кабуле, не смог установить контроль над центральными органами власти в Афганистане в ходе событий апреля 1992 года. Кроме того, серьезные разногласия стали возникать между Хекматиаром и политическим руководством Пакистана в оценке многих политических событий. Ситуация с различным отношением официального Исламабада и Хекматиара к акции иракского лидера Саддама Хуссейна в Кувейте весьма показательна.

Примечательно и то, что к лету 1992 года Пакистан остался практически единственным серьезным игроком извне на афганской политической сцене. После ухода СССР и США и традиционно ограниченного участия Ирана, только Исламабад мог оказывать серьезное влияние на внутриполитическую ситуацию в Афганистане. Например, пакистанская армия вполне могла усилить группировку Хекматиара под Кабулом летом 1992 года и обеспечить переход реальной власти основным пуштунским партиям Пешаварского альянса. Однако, для Исламабада ситуация с восстановлением единого Афганистана была не столь однозначна. С одной стороны, Пешаварский альянс и Хекматиар, как наиболее влиятельный афганский политический деятель тем или иным образом были зависимы от пакистанского руководства. С другой, реставрация власти пуштунов в стране неизбежно привела бы к усилению позиций Хекматиара. Уже обозначившиеся к этому моменту разногласия между Хекматиаром и пакистанским руководс твом говорило о нежелании этого авторитетного афганского политика тех лет следовать прямым указаниям из Исламабада.

В принципе, в вопросе восстановления Афганского государства для Исламабада было главным обеспечить полную политическую подчиненность и подконтрольность любого возможного нового руководства в Кабуле. В противном случае Пакистан рисковал вернуться к нежелательной для себя ситуации неприятия политической элитой Афганистана линии Дюранда в качестве государственной границы между двумя странами.

Данное противоречие, к примеру, президент Пакистана генерал Зия уль Хак в 1987 году предлагал разрешить созданием конфедерации Пакистана и Афганистана. Следует отметить, что идея эта не нова. Будучи вице-президентом США, Р. Никсон высказывался в пользу создания конфедерации Афганистана и Пакистана еще в декабре 1953 года. Более того, эта идея дважды обсуждалась (9 и 14 декабря 1954 года) на заседаниях Совета национальной безопасности в Вашингтоне, где ее поддержали Дж.Ф. Даллес и вице-адмирал Редфорд. За создание конфедерации Пакистана, Афганистана и Ирана высказывался премьер-министр Пакистана Малик Фероз-хан Нун, а в августе 1962 года - президент М. Айюб-хан. Аналогичные предложения с пакистанской стороны выдвигались и в 1969 и в 1970 годах/53. Естественно, что в такой конфедерации политическое руководство осуществлял бы Исламабад при полном доминировании пакистанской политической элиты. Например, через посредничество той части пуштунской элиты из Северо-Западной пограничной провинции, которая прочно интегрирована во властные структуры Пакистана. В современных условиях этот вариант интересен не с точки зрения возможности его практической реализации, а в связи с выяснением позиций Исламабада в отношении Афганистана и проблем пакистано-афганских отношений.

Между тем, остается фактом, что Пакистан в итоге не предпринял летом 1992 года активных действий в соседней стране. Исламабад предпочел остаться сторонним наблюдателем. Дефрагментация Афганистана на тот момент так же оказалась более выгодной для Пакистана.

Таким образом, весной и летом 1992 года сложившаяся геополитическая реальность и сумма внутриполитических факторов предопределили состояние дефрагментации Афганистана и создали условия для начала второго этапа гражданской войны в этой стране.

Назад

Далее