Содержание

Глава 2.
Трансформация концепции геополитической безопасности бывшего СССР в южном направлении через интересы новых независимых государств Центральной Азии

2.1. Распад СССР и формирование новой геополитической реальности в регионе Центральной Азии

Распад Советского Союза радикально изменил ситуацию в регионе к северу от бывшей советско-афганской границы. На месте бывших советских социалистических республик азиатской части СССР образовались группа самостоятельных государств - Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Туркменистан и Узбекистан, получивших название Новые Независимые Государства (ННГ) Центральной Азии.

Беловежские соглашения декабря 1991 года поставили точку не только в существовании СССР, но и способствовали завершению исторического этапа в Центральной Азии, связанного с геополитическим соперничеством в регионе Российской (Советской) и Британской империй (до 1947 года) и доминированием СССР в геополитическом пространстве Центральной Азии (до 1991 года).

Главным отличием советского присутствия в Средней Азии от британского в Индии, заключалось в относительном системном единстве Советской Средней Азии с остальной территорией СССР, включая и “метрополию” Россию. Это в основном произошло вследствие предпринимавшихся в ходе формирования СССР, попыток добиться унификации образа жизни и принципов организации общества как единого системного организма. “В рамках СССР сложилась целостная цивилизационная система, внутренние связи которой, несмотря на крушение политических границ, и официальных идеологических установок, продолжают оказывать существенное влияние на различные стороны жизни Новых Независимых Государств”/1.

Напротив, в Британской Индии, равно как и в азиатской части Российской империи, до 1917 года, колониальное управление основывалось на принципах внесистемного контроля над местными сообществами. Причем, принцип внесистемного контроля применялся и к местным традиционным сообществам, находящимся под прямым управлением колониальной администрации, и к формально независимым государственным объединениям. Таким, как Бухарский эмират в Средней Азии и княжество Кашмир в Британской Индии.

Вследствие этого, существовала принципиальная разница в прекращении присутствия в регионе Британской империи в 1947 году и Советской в 1991 году. Уход Великобритании не привел к каким-либо значительным изменениям в системе организации традиционных обществ Британской Индии. К тому же, на территории Британской Индии к этому моменту уже существовали влиятельные общественно-политические движения, из числа представителей традиционной элиты, выступавшие за прекращение британского присутствия.

Для Советской Средней Азии распад СССР в первую очередь означал исчезновение единого управляющего центра, осуществлявшего полный системный контроль над всеми элементами жизнедеятельности сообществ среднеазиатских республик, включая оперативное управление экономикой, формирование внешней политики, системы безопасности, основных идеологических принципов функционирования государства и общества и т.д. Являясь частью единой централизованной системы СССР, республики Средней Азии были почти полностью несамостоятельны при принятии важнейших решений. Распад СССР поставил их в ситуацию поиска своего места в одномоментно изменившемся мире. В первую очередь, эта проблема имела отношение к управляющей элите Новых Независимых Государств (ННГ) Центральной Азии.

В отличие от традиционной элиты в Британской Индии, выступавшей посредником между колониальной администрацией и местными сообществами, сохранявших высокую степень автономности друг от друга, элита бывших советских республик была в максимально высокой степени интегрирована в состав элиты бывшего СССР. Формирование элиты в СССР, происходило по единым стандартам и принципам. Так же, как все движения элиты осуществлялись по основным единым направлениям, объединенным в систему партийно-хозяйственной номенклатуры. Системное единство элиты в едином организме СССР было важной составляющей жизнеспособности государства.

Напротив, новая общественно-политическая элита в Британской Индии формировалась во многом самостоятельно благодаря процессам модернизации традиционной жизни, привнесенными британцами, вследствие развития промышленности, системы образования и т.д.

В ходе своего становления под несомненным влиянием западной цивилизации, новая общественно-политическая элита Британской Индии формировала свои мировоззренческие представления о колониальном управлении Индией, о роли Великобритании в регионе, об институтах демократии и о перспективах традиционных обществ Британской Индии. Одновременно, шло формирование интересов новых социальных слоев, порожденных процессами модернизации жизнедеятельности традиционных индийских обществ. В ходе эволюции взглядов на будущее страны на протяжении первой половины ХХ века в индийском обществе сформировались устойчивые представления об этом будущем. Поэтому и приобретение независимости в 1947 году “Новыми Независимыми Государствами” Индией и Пакистаном было вполне осознанным шагом со стороны новой элиты бывшей Британской Индии.

В бывшей Советской Средней Азии распад СССР в декабре 1991 года стал большой неожиданностью для управляющей элиты бывших советских республик. Распад единой системы, какой являлся Советский Союз, сразу поставил перед отдельными ее частями глобальную задачу создания нового системного единства. Это предполагало выделение интересов данной конкретной общественно-политической системы (в данном случае, бывшей советской союзной социалистической республики) из общего системного единства бывшего СССР. Для этого необходимо было предпринять целый комплекс мер по созданию институтов независимого государства, а также определить его приоритеты во внутренней и внешней политике.

В этом процессе безусловное преимущество было у новой демократической России. Главное преимущество заключалось в том, что именно Российская Федерация унаследовала основные механизмы осуществления власти главной управляющей системы бывшего СССР. Концентрация властных полномочий в Москве, включая систему распределения материальных ресурсов, управления кадровым потенциалом, формирования внешней политики и т.д. создали для новой России целый ряд объективных преимуществ. Новое российское руководство могло доминировать в постсоветском пространстве еще сравнительно долгое время, пользуясь инерцией власти бывшего единого управляющего центра бывшего СССР. Именно такая объективно сохранявшаяся зависимость бывших советских республик от действий Москвы в первые годы после распада СССР, во многом и привела к ситуации, когда новая российская политическая элита не видела особой необходимости в систематической поддержке российских интересов в регионе Центральной Азии.

Москва после декабря 1991 года активно избавлялась от “балласта” советского наследства, который, с точки зрения новой российской демократической элиты, препятствовал быстрейшей адаптации новой России в мировое сообщество. Система безопасности бывшего СССР в южном направлении, созданная после вывода советских войск из Афганистана в 1989 году, несомненно, рассматривалась в качестве такого “балласта”. Сначала Москва отказалась от поддержки режима Наджибуллы в Кабуле. Затем, в ходе раздела имущества бывшей советской армии и формирования вооруженных сил новых независимых государств, присутствие Москвы в регионе Центральной Азии практически свелось к минимуму.

Доминирующей тенденцией общественно-политического развития в Средней Азии в начале девяностых годов стала сила инерции. Москва по инерции сохраняла минимально необходимое присутствие в среднеазиатских республиках. Элиты новых независимых государств Центральной Азии были заняты основами государственного строительства. По сравнению с этим для элит проблемы региональной безопасности были вторичны по сравнению с задачами внутренней политики.

В целом, афганское направление внешней политики новых независимых государств Центральной Азии и Российской Федерации после образования независимых государств на первых порах сохранило инерцию последних лет существования СССР с момента вывода советских войск в 1989 году и вплоть до его распада в декабре 1991 года.

Система безопасности позднего СССР после вывода советских войск из Афганистана в 1989 году опиралась на два ключевых момента: Первое - это сохранение максимально возможной изоляции территории собственно Советского Союза от событий в Афганистане, второе - всемерная поддержка зависимого от СССР режима правительства Наджибуллы. Фактически режим Наджибуллы должен был выполнять функции буферного государства, призванного оградить советскую Среднюю Азию от внешнего, нежелательного воздействия. С этой функцией при широкомасштабной поддержке оружием, боеприпасами, продовольствием и материальными ресурсами просоветский режим Наджибуллы справлялся вполне успешно вплоть до конца 1991 года.

Распад СССР лишил смысла продолжение существования такого буферного государства, которое в принципе возможно только при наличии могущественного покровителя, интересы которого в регионе должен представлять данный буфер. До 1991 году логика советского присутствия в Афганистане основывалась на сложившейся к тому времени системе безопасности, которая предполагала не только защиту внешних рубежей Советского Союза, но и в целом сохранение присутствия СССР в Центральной Азии. Это предусматривало ограничение влияния исламского мира и критического потенциала афганской войны на регион советской Средней Азии и одновременно сохраняло присутствие Москвы в Афганистане.

После прекращения существования СССР в декабре 1991 года новое демократическое правительство в Москве потеряло интерес к дорогостоящей поддержке своего присутствия в регионе. Как уже отмечалось, процесс самоопределения новой политической элиты России привел к появлению тенденции к самоизоляции от многого важного в политическом наследии бывшего СССР. В том числе и от присутствия в регионе Центральной Азии, а, следовательно, и в Афганистане.

Распад СССР и фактический отказ новой России от активного присутствия в регионе, тем не менее, не привел к прекращению функционирования системы безопасности времен позднего Советского Союза в южном направлении. Системное единство советской Средней Азии, обусловленное прошедшими в регионе процессами модернизации по советским образцам, было в основном сохранено после распада СССР. Одним из главных условий его сохранения стало противопоставление системного единства Новых Независимых государств бывшей Советской Средней Азии и принципов их организации возможному негативному влиянию извне.

В начале девяностых годов такое влияние, прежде всего, ассоциировалось с Афганистаном. Уже упоминалось, что в результате войны в Афганистане были почти полностью разрушены основы централизованного государства и достигнутые результаты модернизации. Естественно, что для элит ННГ, проводивших интенсивные процессы государственного строительства, возможное влияние афганского конфликта было весьма нежелательным. Однако обстоятельства сложились таким образом, что совокупность интересов основных заинтересованных сторон, как внутри Афганистана, так и вне его, привели к дефрагментации страны и определенной локализации афганского конфликта. На фоне локализации конфликта в Афганистане постепенно стала происходить трансформация системы безопасности позднего СССР в новую региональную систему безопасности с участием ННГ Центральной Азии. Главным принципом и обязательным условием действенности региональной системы безопасности для ННГ Центральной Азии стала изоляция зоны афганского конфликта.

Тот факт, что задача изоляции зоны афганского конфликта легла в основу региональной системы безопасности для ННГ Центральной Азии, объективно отражает противоречие в статусе региона, сложившееся в годы существования СССР. С одной стороны, страны Центральной Азии являются частью цивилизационного сообщества, построенного в границах Советского Союза и в меньшей степени стран Восточного блока. С другой, ННГ Центральной Азии объективно принадлежат миру ислама. “Ареалы распространения ислама в пределах границ бывшего СССР представляют собой часть мусульманской цивилизации и, тем самым, Центральная Азия одновременно находится в двух цивилизационных пространствах”/2. Распад СССР предоставил возможность ННГ Центральной Азии восстановить нарушенные связи с мусульманским миром, которые были практически полностью прерваны во время существования Советского Союза. Интенсивные контакты политического руководства ННГ Центральной Азии с ведущими с транами мусульманского мира в первые годы после приобретения независимого статуса это лишний раз подчеркивают. Казалось, что основной вектор внешней политики ННГ Центральной Азии после 1991 года будет направлен исключительно на интеграцию с мусульманским миром. После крушения до сих пор непроницаемых границ СССР с миром ислама, преодоление искусственной изоляции бывшей Советской Средней Азии выглядело вполне естественным. Равно, как распад СССР позволил бывшим странам Восточного блока и некоторым бывшим советским республикам стремиться к усилению ориентации на европейский Запад.

В то же время, масштабы изменений в традиционной организации жизнедеятельности мусульманских сообществ, предпринятых в годы осуществления советского эксперимента в Центральной Азии, привели к существованию серьезных системных различий между принципами организации государств и обществ ННГ Центральной Азии и остальным мусульманским миром. Как уже отмечалось в первой главе, процессы модернизации жизнедеятельности мусульманских обществ Центральной Азии проходили параллельно с процессами “советизации”, включавшими в себя прямое давление на структуры организации и ценности традиционного общества. Так, анализируя неудачи попыток модернизации Афганистана, проводимых правительством Дауда в семидесятых годах, типичный советский исследователь восьмидесятых, исходя из предшествующего политического опыта, прямо указывает, что “опыт индустриализации Афганистана показал, что в усло виях развивающегося государства, где еще сильны позиции докапиталистических классов и социальных сил, индустриализация - это не только социально-экономический, но и политический вопрос, ибо в качестве обязательного предварительного условия она требует коренного изменения в традиционной системе общественных отношений”/3.

Однако, прямое, в том числе и силовое давление на традиционные сообщества мусульманских регионов бывшего СССР оказалось не совсем эффективным. Мусульманские общины скорее адаптировались (приспосабливались) к новым условиям существования, принимая предложенные центральным руководством правила игры. “Обращает на себя внимание то, что как только в СССР были сняты официальные запреты, ислам в Центральной Азии “неожиданно” возродился. Само по себе “возрождение из небытия” мусульманских структур позволяет утверждать, что межцивилизационное взаимодействие происходило здесь не по линии замещения одной цивилизации другой, а в форме сосуществования, частичного смыкания без разрушения основных системных связей”/4. Естественно, что после исчезновения давления со стороны союзного центра, мусульманские общины ННГ Центральной Азии быстро стали восстанавливать привычные связи и взаимодействия.

Между тем, возрождение к активной деятельности мусульманских структур поставило перед политической элитой ННГ Центральной Азии общую для всего мусульманского мира проблему взаимоотношения результатов модернизации и динамикой процессов в традиционной структуре мусульманского общества, вызванных процессами модернизации. Наиболее типичная ситуация, связанная с этим строится по следующей схеме.

Традиционная элита проводит “светскую модернизацию”, развивая системы образования, проводя индустриализацию, создавая современную инфраструктуру, усиливая армию, опираясь при этом на легитимное право, основанное на компромиссе светского и духовного начал в управлении мусульманским обществом. “Светская” модернизация косвенным образом вызывает изменения в традиционной системе организации мусульманского общества, вовлекая в процесс модернизации различные слои населения. При этом в обществе начинает складываться оппозиция курсу традиционной элиты на модернизацию.

Одна часть населения, широко представленная в структурах, развивающихся в результате процессов модернизации - армии, системе образования и т.д., выражает недовольство недостаточными темпами проведения модернизации в традиционном обществе. Другая, условно называемая “консерваторы”, выступает против той угрозы, которую модернизация по западным образцам несет мусульманским ценностям. При определенных условиях, более подробно рассмотренных в первой главе, обе эти группы соперничают друг с другом и с традиционной элитой, а также с, появляющимися вследствие развития процессов модернизации, сторонниками “чистого ислама”, которые выступают за возврат к принципам организации первоначальной мусульманской общины. Среди этих условий одним из главных является вопрос о ресурсах для проведения модернизации.

Однако в бывшей Центральной Азии достигнутый уровень модернизации за годы существования СССР был достаточно высок. Советский Союз в основном обеспечил необходимые для модернизации жизнедеятельности обществ Центральной Азии ресурсы и кадры для ее проведения. Реисламизация и восстановление мусульманских ценностей в процессе реинтеграции в мусульманский мир после распада СССР восстанавливает и реальную оппозицию процессам “светской” модернизации. А с учетом масштабов проведенных в мусульманских сообществах бывшего СССР изменений в социальной структуре и принципах ее организации, такая оппозиция в основном склоняется к идеям “чистого ислама”. Тем более, что главным следствием советского управления в мусульманских стало ослабление позиций традиционной элиты, которая обладала легитимным правом на осуществление властных полномочий в рамках исторического компромисса светского и духовного начал в управлении мусульманским обществом.

Новая политическая элита ННГ Центральной Азии, вышедшая из элиты советских времен (партийно-хозяйственной номенклатуры) сегодня пытается обеспечить легитимность своего управления мусульманским обществом на основе достигнутого в советские времена уровня модернизации и степени развития светских институтов власти. Фактически она обречена на восстановление отношений традиционная элита - традиционное мусульманское общество в пределах компромисса светского и духовного начал в управлении.

Достигнутый уровень модернизации в обществах ННГ Центральной Азии оказался тесно взаимосвязан с существующими социальными структурами, а также принципами и механизмами государственного строительства. Соответственно, основная и самая реальная угроза стабильности существующих светских режимов в Центральной Азии происходит со стороны сторонников “чистого ислама”, которые получили в регионе устойчивое название “ваххабиты”. В данном случае, сторонники “чистого ислама” (“ваххабиты”) отвергают достигнутые в ННГ Центральной Азии результаты модернизации и выступают против существующих принципов организации центральноазиатских государств и обществ, а, следовательно, против действующей политической элиты.

После распада СССР, главным фактором стабильности в Центральной Азии являлось устойчивость правящей элиты, ее способность сохранить контроль над ситуацией и обеспечить преемственность власти в конкретном обществе. Преемственность власти фактически означала сохранение достигнутого уровня модернизации, как непременного условия сохранения власти правящей элиты. Весьма субъективный фактор - способность правящей элиты обеспечить преемственность власти после распада СССР, стал ключевым в определении устойчивости и стабильности конкретных обществ ННГ Центральной Азии в обстановке острой нехватки времени для поиска путей и направлений собственного развития.

Поэтому двойственный статус ННГ Центральной Азии после распада СССР остро ставит перед элитой вопрос о первичности и вторичности принадлежности стран региона к мусульманскому миру или к цивилизационной общности, функционирующей в пространстве бывшего Советского Союза.

Самым слабым местом в обеспечении преемственности власти и соответственно в обеспечении единой системы региональной безопасности ННГ Центральной Азии стал в 1992 году Таджикистан.

Назад

Далее