Содержание

2.4. Изменение геополитической ситуации вокруг Афганистана в период с 1992 по 1994 гг. и появление движения Талибан

Геополитическая ситуация в регионе Центральной Азии после бурных событий 1992 года в Афганистане и Таджикистане приобрела относительную устойчивость. ННГ Центральной Азии вместе с Россией в течение 1992 года восстановили режим изоляции зоны афганского конфликта, как основы системы региональной безопасности. После занятия отрядами Народного фронта Таджикистана г. Душанбе в декабре 1992 года и разгрома в связи с этим таджикских “демократических” и “исламистских” организаций, ННГ Центральной Азии воспроизвели системную целостность региона Центральной Азии в пределах бывших границ СССР. “Демоисламистская” таджикская оппозиция была вытеснена на территорию Афганистана, откуда стала оказывать вооруженное давление на южные границы Таджикистана. В рамках Договора о коллективной безопасности, подписанного главами государств СНГ в Ташкенте 15 мая 1992 года, Россия, Узбекистан, Казахстан и Кыргызстан обязались принимать участие в защите внешних границ бывшего СССР на южном направлении, имея в виду, в том числе и границы Таджикистана с Афганистаном.

В Афганистане в течение 1992 года произошло падение прокоммунистического режима Наджибуллы. В результате борьбы за наследство кабульского режима и гегемонию, в стране произошла дефрагментация Афганистана на зоны влияния, контролируемые локальными военно-политическими группировками. Вооруженная борьба афганских военно-политических группировок друг против друга закрепила раскол страны. При этом, ряд военно-политических организаций, таких как движение афганских узбеков генерала Дустума и партия “президента Афганистана” Раббани, опирающаяся на этнических таджиков, объективно играли роль буфера, ограждающего южные границы СНГ от давления критического потенциала войны в Афганистане на системную целостность ННГ Центральной Азии.

В целом, сложившаяся к началу 1993 года геополитическая ситуация в регионе была объективно выгодна для ННГ Центральной Азии. Правящие элиты ННГ получили возможность и время завершить процессы выделения собственной системной целостности каждого нового независимого государства из общей системной целостности бывшего СССР после его распада в декабре 1991 года и предоставления им независимости. Отсутствие внешних неблагоприятных обстоятельств резко сузили число задач, которые пришлось решать ННГ в процессе создания единой государственной системы. Во многом это позволило сосредоточить усилия на политике государственного строительства, формирования системы государственных интересов, а также направлений реформирования жизнедеятельности экономики и обществ ННГ Центральной Азии.

В то же время, задачи создания собственной самодостаточной системы организации государства требовали значительных ресурсов. Поэтому в ходе процесса государственного строительства и адаптации к новым условиям существования получили те страны, которые обладали серьезными запасами высоколиквидного природного сырья.

Добровольный уход новой России в декабре 1991 года и позднее из региона Центральной Азии предоставил правящим элитам новых независимых государств реальную возможность самостоятельно распоряжаться природными ресурсами региона. Потребности ННГ Центральной Азии в материальных ресурсах для обеспечения трансформации и реформирования экономики и общества требовали усиленной разработки уже имеющихся источников природного сырья и разведки новых.

Растущие потребности ННГ в инвестициях для разработки значительных природных ресурсов сделали регион Центральной Азии и Кавказа весьма привлекательным в плане инвестиционной активности. В ННГ Центральной Азии и Кавказа стало расти экономическое присутствие крупнейших западных компаний. Что, естественным образом обеспечивало снижение экономического присутствия России. В первоначальной экономической привлекательности региона Центральной Азии и Кавказа для западных компаний постепенно усилилась геополитическая составляющая. Добровольный политический уход России из Центральной Азии и сокращение российского экономического присутствия, оставили вакуум в геополитическом пространстве региона. “Крах СССР, объединявшего вокруг себя огромное евразийское пространство, породил в Евразии гигантскую “черную дыру”, вакуум влияния”/10. Поэтому, в начале девяностых было естественным предположить, что за расширением эко номического присутствия западных компаний неизбежно последует усиление геополитического влияния Запада в регионе.

Проникновение Запада в зоны бывшего геополитического влияния России со временем не могло не вызвать сопротивления со стороны части российской политической элиты. В российском общественном мнении преобладали идеи о несостоятельности самостоятельного существования новых независимых государств Центральной Азии, их сохраняющейся зависимости от России. Эти идеи во многом легли в основу “катапультирования в независимость” бывших республик советской Средней Азии и Казахстана, по образному выражению госпожи Олкотт. Новая демократическая Россия в начале девяностых активно избавлялась от “балласта” в виде азиатских республик бывшего СССР. И тем неприятнее стала для российской политической элиты острая необходимость вступать в геополитическое соперничество с Западом за влияние в регионе Центральной Азии, где еще недавно Россия доминировала абсолютно и откуда ушла совершенно добровольно.

Постепенно в регионе оформилось состояние геополитического соперничества между Россией, катастрофически быстро теряющей свои позиции в Центральной Азии, и странами Запада, стремящимися утвердиться в стратегически важном районе в центре Евразии. Геополитическое соперничество Запада и России сконцентрировалось на проблеме каспийской нефти. Стороны имели разные козыри в борьбе за контроль над геополитически важной каспийской нефтью. В проблеме Каспия геополитический фактор имел всегда большее значение, чем собственно экономические характеристики эффективности добычи нефти. Запад обладал значительным инвестиционным потенциалом. В то время, как Россия контролировала основные транспортные пути к региону Центральной Азии. Соответственно, крайне важное значение для геополитического соперничества в регионе приобрела проблема контроля над транспортными коридорами.

Естественно, что Россия не была заинтересована в появлении новых транспортных путей в регион Центральной Азии. В то время, как для Запада это становилось основным приоритетом на ближайшую перспективу.

В пределах “Большой геополитической игры” вокруг транспортных коридоров в регион Центральной Азии, оформились и локальные интересы крупных региональных держав. Для трех крупнейших региональных держав, расположенных к югу от границ бывшего СССР, Турции, Ирана и Пакистана, было крайне важно оказаться в центре основных грузопотоков в регион Центральной Азии. Это означало радикальное повышение статуса той страны, которая сможет обеспечить контроль над транспортными путями к центрально-азиатскому региону. Кроме того, контроль над основным грузопотоком дает возможность такой стране получать значительные постоянные доходы от транзита грузов через свою территорию, независящие от экономической конъюнктуры на мировых рынках. Например, от падения цен на нефть. В отличие от нефти и других сырьевых продуктов, цена за транзит величина почти всегда постоянная.

Все усилия Турции в девяностых годах сконцентрировались на лоббировании идеи так называемого “транскавказского коридора” через территории Азербайджана, Грузии и далее до турецкого порта Джейхан на Средиземном море. Этот вариант является в конце девяностых наиболее приоритетным как в частности для западных компаний, работающих на Каспии, так и для геополитических интересов Запада в регионе в целом. Турция понесла тяжелые экономические потери в связи с продолжающейся до сих пор блокадой Ирака после акции Саддама Хуссейна в Кувейте и последовавшей за этим войны в Персидском заливе. “Транскавказский коридор” должен в какой-то мере компенсировать Анкаре потери от транзита иракской нефти до все того же порта Джейхан.

К плюсам Ирана можно отнести его выгодное географическое положение. Через территорию этой страны проходит самый короткий путь из региона Центральной Азии и зоны Каспия к открытым морям. Однако экономическая целесообразность дезавуируется определенной политической изоляцией существующего в Иране режима. Неприятие со стороны, в первую очередь, США любой идеи сотрудничества с Тегераном делает перспективы Ирана получить контроль над основным грузопотоком из Центральной Азии весьма проблематичными. В то же время, это делает Иран объективным союзником России в геополитическом соперничестве за влияние в регионе.

Иран и Россия заинтересованы друг в друге, по меньшей мере, в двух вопросах - в определении правового статуса Каспия и сохранении дефрагментации Афганистана. На Каспии, Москва и Тегеран вплоть до лета 1998 года, времени подписания российско-казахстанского соглашения о разделе дна Каспийского моря, совместными усилиями вполне успешно блокировали определение правового статуса Каспия и, тем самым, создавали правовые трудности для начала широкомасштабных работ на шельфе моря.

В основе сближения позиций Ирана и России в Афганистане и Таджикистане лежит стремление не допустить реализации идеи открытия транспортного коридора из Центральной Азии в южном направлении. Россия и Иран объективно выступают конкурентами любых иных вариантов существования транспортных путей из Центральной Азии, проходящих мимо их территории. Главным инструментом решения этой задачи является поддержка сил антиталибского альянса, главные составляющие которого, шииты-хазарейцы и таджики Раббани/Масуда, поддерживают тесные отношения, соответственно, с Тегераном и Москвой. В этом смысле мирное урегулирование в Таджикистане летом 1997 года между правительством этой страны и отрядами Объединенной таджикской оппозиции, достигнутое при посредничестве России и Ирана, явилось частью координации усилий Москвы и Тегерана по укреплению позиций антиталибского альянса в Северном Афганистане.

В самом невыгодном положении в сравнении с Турцией и Ираном в результате завершения войны в Афганистане против советского присутствия и последующей дефрагментации этой страны на районы, контролируемые враждующими группировками, оказался Пакистан. Все время войны Пакистан пользовался преимуществами форпоста западной цивилизации против советской экспансии в Афганистан. Прежде всего, это выражалось в серьезных западных вливаниях в экономику страны, поставках современной военной техники и в целом поддержке пакистанской армии, а также контроле Исламабада над распределением военной и материальной помощи моджахедам и миллионам афганских беженцев. С учетом масштабов и продолжительности афганской войны, количество дивидендов, материальных и геополитических, полученных Пакистаном, было весьма значительно. Во многом благодаря статусу стратегического союзника США во время войны в Афганистане, Пакистан обеспечивал паритет сил со своим давним региональным противником - Индией.

С распадом Советского Союза, с изменением геополитической обстановки в мире и в регионе Пакистан потерял былые преимущества своего положения. В начале девяностых стали сказываться сложности географического расположения Пакистана. Пакистан стал объективно заинтересован в дополнительных источниках обеспечения собственного экономического и военного развития. Не обладая значительными сырьевыми ресурсами и не имея достаточно развитой промышленности, находясь между Ираном и недружественной Индией, Пакистан, безусловно, стремится сделать ставку на свое географическое положение, перераспределив на себя часть грузовых потоков для стран Центральной Азии, а также используя их как рынок сбыта для своей продукции. Контроль над транспортным коридором в богатые природными ресурсами страны Центральной Азии должен существенно укрепить геополитическое положение Пакистана. На пути возможной реализации этих планов также стоит раздираемый войной Афганистан.

Для Пакистана растущее геополитическое значение ННГ Центральной Азии в быстро изменяющемся мире стало дополнительным стимулом попытаться восстановить историческую традицию экономических контактов и политических взаимодействий вдоль линии Центральная Азия - Афганистан - Пакистан - Индия, прерванную, как известно, в ходе событий ХIХ - ХХ веков. Сначала феодальные государства Центральной Азии и Британской Индии потеряли политическую самостоятельность в ходе колониальной экспансии Российской и Британской империй. Затем, в результате революции 1917 года в России, вновь образованное государство СССР полностью прервало экономические и культурные контакты между сообществами советской Средней Азии и остальным миром южнее границ бывшего СССР.

После распада СССР выяснилось, что для поддержания новой системы региональной безопасности ННГ Центральной Азии нуждаются в сохранении системной целостности занимаемого ими геополитического пространства, в котором они существуют с момента укрепления советской власти на южных границах региона в пределах бывшей Российской империи. Интенсивные контакты с внешним миром объективно могли привести к дезинтеграции политических и социальных систем, вновь образованных ННГ Центральной Азии. С этой точки зрения, элиты Центральной Азии продолжали рассматривать Афганистан в качестве буфера, ограждающего их от нежелательного влияния извне.

Исходя из этого, перед Пакистаном встала сложная геополитическая задача. Необходимо было “прорубить окно” в Центральную Азию. При этом, не испортив отношений с ННГ Центральной Азии, которые, вполне очевидно, были не готовы отказаться от режима изоляции зоны афганского конфликта, как наиболее важного фактора региональной безопасности.

Открытие транспортных коридоров в Центральную Азию требовало от Пакистана обеспечения их безопасности. Для этого было необходимо закончить гражданскую войну в Афганистане, с тем, чтобы обеспечить приход к власти авторитетного правительства, способного преодолеть дефрагментацию страны. После многолетней войны такую задачу можно было решить только военной силой. Дефрагментация Афганистана и степень разрушения достижений модернизации и государственных институтов в результате гражданской войны делали невозможным восстановление единства страны путем простого усиления одной из военно-политических группировок.

То, что было вполне реальным перед падением прокоммунистического режима в Кабуле весной 1992 года и сразу после него, стало полностью невозможным к лету 1994 года. Весной 1992 года усиление партий Пешаварского альянса в союзе с умеренными пуштунами из просоветской Народно-демократической партии Афганистана (НДПА) могло бы привести к формированию в стране единого авторитетного правительства, основанного на доминировании этнических пуштунов. Это означало бы завершение войны и преемственность основных государственных институтов и достигнутых результатов модернизации.

Однако воссоздание единого государства Афганистан с доминированием пуштунов в 1992 году для Исламабада было нежелательным. Так как в этом случае не обеспечивалось главное условие пакистанской внешней политики в отношении Афганистана - полная подконтрольность Исламабаду любого правительства в Кабуле. Тем более, что в 1991 году самый влиятельный политический деятель Пешаварского альянса, протеже пакистанской армии и разведки Хекматиар дал основания сомневаться в своей лояльности пакистанской внешней политике. Во время войны в Персидском заливе Хекматиар поддержал действия Саддама Хуссейна. В то время, как официальный Исламабад принял участие в войне на стороне антииракской коалиции, послав в Залив 11 тысяч солдат. Поэтому в апреле 1992 года победа Хекматиара в частности и Пешаварского альянса, в общем, не отвечала пакистанским геополитическим интересам.

Придя к осознанию необходимости открытия транспортных коридоров на север и отдавая себе, отчет в сложности поставленной задачи, Исламабад начал предпринимать меры для поиска путей решения возникшей проблемы. По объективным причинам, было невозможно сделать ставку на уже действующую в Афганистане военно-политическую группировку. Нереально было и прямое военное вмешательство пакистанской армии для наведения порядка в соседней стране. В этом случае, можно было увязнуть в Афганистане и наверняка спровоцировать нежелательную напряженность в отношениях с ННГ Центральной Азии. Пакистану необходимо было радикальным военным путем решить проблему войны в Афганистане, обеспечить приход к власти в стране подконтрольного Исламабаду режима, открыть транспортные коридоры на север и сохранить при этом дружеские отношения с ННГ Центральной Азии.

Поставленная в Исламабаде задача вполне совпадала с концепцией множественности путей транспортировки природных ресурсов и других грузов из региона Центральной Азии. Преодоление географической изоляции региона, например, для Запада означало снижение степени российского влияния на ННГ Центральной Азии. Для ННГ Центральной Азии новые транспортные коридоры означали снижение затрат на транспортировку грузов, освоение новых рынков и уменьшение географической зависимости от России.

В то же время, при очевидной геополитической привлекательности идеи восстановления исторического транспортного сообщения из региона Центральной Азии в Пакистан и Индию, она оставалась неактуальной для бывших советских азиатских республик в свете сформировавшейся после распада СССР системы региональной безопасности. Главное заключалось в необходимости сохранения изоляции зоны афганского конфликта в частности, и сохранения целостности региона Центральной Азии в пределах границ бывшего СССР.

При данных обстоятельствах, на политической карте Афганистана в 1994 году появилось движение Талибан.

Обстоятельства появления в Афганистане нового мощного военно-политического движения Талибан являются предметом длительного обсуждения. Наиболее распространенная версия гласит, что движение Талибан было создано на территории Пакистана с подачи пакистанского руководства из числа студентов религиозных школ, расположенных в лагерях афганских беженцев. “По признанию бывшего начальника генштаба Пакистана генерала Мирзы Аслам Бега, цепь таких медресе с контингентом прошедших специальную подготовку талибами была создана Пакистаном и США как “религиозно-идеологический пояс вдоль афганско-пакистанской границы для поддержки боевого духа моджахедов””/11. Известен и формальный повод появления движения Талибан на афганской политической сцене. “Один из крупнейших пакистанских бизнесменов, муж Беназир Бхутто (в 1994 г. премьер-министра Пакистана - прим. авт.), снарядил первый пробный торговый караван в Среднюю Азию через Афганистан, и караван этот был разграблен афганскими моджахедами”/12. Вскоре после этого отряды движения Талибан в 1994 году развернули наступление на южные районы Афганистана, контролируемые многочисленными самостоятельными полевыми командирами моджахедов, в основном этнических пуштунов. Сравнительно быстро сломив сопротивление локальных полевых командиров, талибы заняли г. Кандагар, и большую часть южных районов страны, с преимущественно пуштунским населением.

Естественно, что в условиях Афганистана военные успехи талибов должны были оказать шокирующее воздействие. В этой стране все военные ресурсы хорошо известны и, в условиях многолетнего равновесия сил и продолжающейся гражданской войны, дополнительные ресурсы могли взяться только из-за пределов Афганистана.

Из ближайшего окружения Афганистана только Пакистан мог усилить движение Талибан настолько, что оно сравнительно легко добивалось военных успехов против закаленных многолетней войной отрядов афганских моджахедов. Для Исламабада задача усиления военных отрядов талибов выглядела весьма несложной с учетом активного присутствия этнических пуштунов в пакистанской армии и военизированных формированиях в Северо-Западной пограничной провинции Пакистана. Решительные действия движения Талибан наглядно продемонстрировали, что у Исламабада к началу 1994 года изменились геополитические приоритеты. Дефрагментация Афганистана и многочисленные отряды моджахедов выглядели как препятствие в решении глобальной задачи наведения под контролем Исламабада порядка в Афганистане и открытия транспортных коридоров в регион Центральной Азии.

С этой точки зрения, движение Талибан, которое, как считается, было создано “пакистанской военной разведкой и министром внутренних дел Пакистана Насруллой Бабаром”/13, выглядело наиболее оптимальной формой решения основной геополитической задачи Исламабада - открытия транспортных коридоров в регион Центральной Азии. Движение Талибан отвечало главному требованию внешней политики Пакистана по отношению к Афганистану - обеспечение подконтрольности такой организации интересам пакистанской политики в регионе. Новые геополитические обстоятельства в регионе, связанные с распадом СССР и образованием ННГ, не снимали с повестки дня для Исламабада проблему сильного самостоятельного Афганистана и несогласия афганской элиты с линией прохождения пакистанско-афганской границы вдоль бывшей, так называемой линии Дюранда, которая оставляла значительную часть этнических пуштунов вне пределов афганского государства.

При создании движения Талибан были использованы объективные обстоятельства, вызванные революцией в Афганистане и войной против советского присутствия. Прежде всего, это фактор наличия лагерей афганских беженцев на территории Северо-западной провинции Пакистана. Система распределения гуманитарной помощи в лагерях беженцев все годы войны в Афганистане почти полностью находилась под контролем пакистанских официальных структур. После падения режима Наджибуллы, новый виток гражданской войны не дал возможности большей части из почти 3 млн. беженцев вернуться в Афганистан. Именно из их числа и было в основном организовано движение Талибан.

Большинство членов движения Талибан не имели устойчивых социальных и политических связей в Афганистане. Движение было создано для решения конкретной политической цели - преодоление дефрагментации Афганистана. Для этой цели были использованы люди, оторвавшиеся от традиционной системы организации афганского общества. Давление, которое оказывалось на традиционные структуры и ценности в ходе процессов ускоренной модернизации в Афганистане, проводимых прокоммунистическим правительством в Кабуле при поддержке СССР, вызвали массовое разрушение организационных структур, обеспечивающих функционирование и преемственность традиционных афганских сообществ. В первую очередь, это касалось общины, семьи, связей с традиционной элитой. Многие беженцы в эмиграции в Пакистане потеряли привычные системные связи и ориентиры. Неблагоприятное влияние оказали и значительные людские потери в ходе многолетней войны в Афганистане. Система мусульманских школ, функционирующих в лагерях афганских беженцев под патронажем Пакистана, объединяла в основном “сирот афганской войны”, людей, почти полностью потерявших традиционные системные ориентиры.

Вопрос заключается даже не в чьем-либо целенаправленном воздействии и пропаганде на контингент таких школ. В мусульманском обществе для людей, оторванных от традиционных социальной системы и системы традиционных ценностей, становится естественным поиск новых ценностей. Самый логичный способ найти новые ценности в исламском обществе заключается в том, чтобы обратиться к идее воссоздания первоначальной мусульманской общины времен пророка Мухаммеда. Именно это и создает условия для появления движений сторонников “чистого ислама”, отрицающих складывающиеся столетиями исторические традиционные ценности обычных мусульманских обществ. В том числе и синтез светского и духовного в управлении мусульманским обществом.

С этой точки зрения, движения афганских моджахедов Хекматиара, Халеса, Сайафа, Наби Мохаммади и других с 1979 по 1992 гг. боролись против того влияния, которое ускоренная модернизация, проводимая прокоммунистическим правительством в Кабуле, оказывает на традиционный образ жизни мусульманского общества. Они стремились восстановить ситуацию, которая существовала до начала процесса модернизации. Объективно, это означало их борьбу против модернизации по советским образцам, что в условиях Афганистана привело к войне против результатов модернизации в целом. В то же время, указанные лидеры боролись за то, чтобы занять свое место в традиционной системе организации афганского общества и государства Афганистан. Соответственно, классические движения моджахедов не подвергали сомнению принципы организации афганского общества на основе компромисса светских и духовных начал в управлении им.

Таким образом, Пакистан, где вполне четко действовала обычная практика синтеза светских и духовных начал в управлении мусульманским обществом, способствовал созданию политической организации, основанной на идеологии “чистого ислама”, стремящейся восстановить в Афганистане принципы организации первоначальной мусульманской общины.

Сторонники “чистого ислама”, в других ситуациях их часто называют “ваххабитами”, выступая против синтеза светских и духовных начал в управлении мусульманским обществом, в первую очередь, вступают в конфронтацию с традиционной элитой обычного мусульманского общества, включая в их число и представителей классического “улама” - мусульманского “духовенства”. Поэтому естественно, что во всех мусульманских обществах, где движения сторонников “чистого ислама” становятся серьезной политической силой, в первую очередь происходит тяжелый конфликт между “традиционной элитой” в разных формах ее проявления и приверженцами идей “чистого ислама”.

Такой конфликт и составлял основу первоначальной резкой оппозиции со стороны классических партий моджахедов политическим устремлениям движения Талибан. Это же и объясняет демонстративно жестокие меры со стороны талибов в отношении представителей традиционной афганской элиты. Так, 12 марта 1995 года талибами был убит лидер партии шиитов-хазарейцев Хезбе и-Вахдат Абдула Али Мазари, а 26 сентября 1996 года после взятия Кабула позорным для афганца способом через повешение был казнен бывший президент страны Наджибулла.

Эти меры носили ярко выраженный демонстративный характер и были призваны шокировать общественное мнение страны. Особенно шла вразрез с классическими пуштунскими традициями публичная казнь бывшего президента Наджибуллы. В Афганистане пуштунские традиции предполагали высокую степень автономности пуштунских племен и общин. Своеобразная пуштунская “демократия” строилась на балансе интересов племенных вождей, племен, общин. При этом отношения регулировались согласно традиции, включавшей в первую очередь институт джирги - “эгалитарного социально-политического регулятора существования пуштунских племен”/14. Согласно пуштунской традиции “вождь племени достаточно ограничен в своих возможностях наказания соплеменников - это сфера действий традиции (бадала, джирга). Любая попытка наказания соплеменника со стороны вождя вызывает более или менее адекватную реакцию со стороны рода, член или члены которого этому нак азанию подверглись, в отношении вождя и его рода”/15. Талибы продемонстрировали неуважение к классической пуштунской традиции, казнив Наджибуллу, несмотря на то, что он являлся представителем традиционной элиты влиятельного пуштунского племени ахмедзаи. Тем самым, противопоставив идеи создания в Афганистане общества “чистого ислама”, построенного на канонах классической мусульманской общины, системе организации традиционного афганского общества.

В связи с этим представляет интерес принцип комплектования движения Талибан. В основном, в политическом руководстве движения Талибан были собраны люди, не входящие в систему традиционной элиты афганского общества. На момент появления движения Талибан на афганской политической сцене осенью 1994 года, большинство его политических и военных руководителей были неизвестны афганскому общественному мнению. Политическому руководителю движения Талибан Моххамад Омару Ахунзада осенью 1994 года шел 31-й год. Во время войны против прокоммунистического режима в Кабуле и советского присутствия в Афганистане он являлся полевым командиром небольшого отряда моджахедов, принадлежащего к партии Наби Мохаммади из состава Пешаварского альянса. “Большинство командиров талибов имеют вымышленные имена. Настоящее имя муллы Борджана, одного из основателей движения, погибшего за два дня до взятия Кабула, - туран (капитан) Абдул Рахман. Бывший слушатель военного университета в Кабуле, этот житель Кандагара участвовал в дворцовом перевороте Хафизуллы Амина в сентябре 1979 г. Он покинул Кабул в декабре, когда советские войска свергли Амина. В Пакистане он присоединился к движению Наби Мохаммади “Харакате инкилабе ислами”.

Другие не участвовали в сопротивлении. Шах Сарвар был ответственным работником разведывательного подразделения под российским командованием возле Сароби; теперь у талибов он командует артиллерийскими батареями к северу от Кабула. Мухаммед Акбар, бывший чиновник департамента ХАД, секретной коммунистической полиции, выполняет те же функции при новом режиме. Генерал Мохаммад Джилани тоже присоединился к движению талибов после взятия Кандагара и был назначен командующим ПВО. Он оставался в афганской коммунистической армии вплоть до 1992 г.”/16.

Все бывшие деятели кабульского коммунистического режима в движении Талибан относятся к фракции Хальк (Народ) Народно-демократической партии Афганистана. В то время, как большинство сторонников другой фракции Парчам (Знамя) после падения режима Наджибуллы нашли убежище на Севере Афганистана у генерала Дустума. Противоречия между двумя фракциями в НДПА не один раз приводили к потрясениям в новейшей политической истории Афганистана. Переворот Хафизуллы Амина в сентябре 1979 года привел к репрессиям со стороны халькистов в отношении парчамистов. Ввод советских войск в декабре 1979 года обеспечил доминирование фракции Парчам во главе с Бабраком Кармалем в руководстве кабульского режима. Однако после 1992 года внутрипартийные противоречия в отношениях между двумя фракциями во многом потеряли смысл. Казнь Наджибуллы объективно нельзя рассматривать как акция халькистов против парчамистов. Это было политическое действие нового общественно-политического движения, направле нное против традиционной системы организации афганского общества.

Преобладание бывших приверженцев фракции Хальк из НДПА и неизвестных до этого на афганской политической сцене лиц в руководстве движения Талибан, вроде лидера движения Мохаммада Омара, полностью находилось в рамках стоящей перед Исламабадом тактической задачи по обеспечению полной подконтрольности того афганского политического движения, которое было призвано решать насущные проблемы пакистанской политики в Афганистане. Халькисты обеспечивали в движении Талибан организационные начала, основанные на почти партийной дисциплине и, одновременно, на первом этапе находились в зависимости от Пакистана, который дал им возможность в 1994 году вернуться на афганскую политическую сцену.

С этой точки зрения можно было предположить, что движение Талибан, сформированное из людей, в силу разных причин, не имеющих устойчивых связей в афганском обществе, сможет при поддержке Пакистана выполнить задачу наведения порядка в Афганистане, преодоления его дефрагментации и открытия транспортных коридоров в регион Центральной Азии. При этом сохранит лояльность основным целям пакистанской политики.

Поскольку движение Талибан придерживалось идей “чистого ислама”, подразумевавших переустройство афганского общества по модели организации первоначальной мусульманской общины без последовавших в дальнейшем идеологических и системных наслоений, то внутри движения активное значение придавалось духовному началу в его организации и управлении. Это наглядно демонстрирует использование духовных обозначений при осуществлении функций управления, как внутри движения Талибан, так и контролируемых им территориях. Почти все руководители движения Талибан носят духовные звания, хотя не для всех право носить его является легитимным. В состав Большой Шуры - высшего органа власти движения Талибан входят примерно 50 человек. Кроме самого Мохаммада Омара, духовного лидера движения Талибан, “в состав Большой Шуры входят: мулла Хасан (губернатор провинции Кандагар), мулла Эхсанулла, командующий Северным кабульским фронтом, мулла Аббас (мэр Кандагара), мулла Гаус, мулла М. Раббани, мулла Мышр, мулла Мутаки” /17. Духовные звания у руководителей движения Талибан, даже у выполняющих вполне светские функции, такие как командующий фронтом или министр иностранных дел, призваны подчеркнуть приоритет духовного начала в управлении мусульманским обществом. Тем самым, движение Талибан сделало заявку о стремлении вернуться к принципам организации первоначальной мусульманской общины, когда руководство общины выполняло сразу обе функции управления - светскую и духовную.

Совершенно очевидно, что без прямой военной и материальной поддержки извне со стороны Пакистана, движение Талибан не могло оформиться сразу в мощную военно-политическую организацию. Отчетливое противопоставление идей “чистого ислама” структурам и ценностям традиционного афганского общества должно было неизбежно привести движение Талибан к затяжной изнурительной борьбе с традиционной элитой, выступающей за неизменность принципов организации афганского общества на основе компромисса светских и духовных начал в управлении им.

Движение Талибан, выступая за возврат к ценностям первоначальной мусульманской общины, фактически отвергает право традиционной элиты на легитимность ее управления в афганском обществе. Однако, слабость традиционной афганской элиты, вследствие попыток модернизации, предпринятой коммунистическим режимом в Кабуле, многолетней войны в Афганистане, а также разрушение в ходе событий 1992-94 годов основ централизованного афганского государства сделали возможным быстрый успех движения Талибан.

Сам по себе такой успех является неожиданным. Обычно движения сторонников “чистого ислама”, которые есть практически во всех мусульманских странах, не имеют реального шанса взять власть в свои руки в масштабах всего государства. Появившись в качестве реакции на процессы модернизации традиционного общества мусульманских стран, движения сторонников “чистого ислама” сталкиваются с исторической традицией организации государства и общества. Соответственно, им приходится выступать против существующих принципов организации обычного мусульманского общества и управляющей им традиционной элитой. В обычных условиях у движений сторонников “чистого ислама” мало шансов на установление своей власти в масштабах всего общества, так как они выступают против объективных процессов и исторической традиции.

В классических мусульманских странах государство и его институты выражают исторически сложившийся компромисс светских и духовных начал в управлении мусульманским обществом. Поэтому, естественно, что именно государство в мусульманских обществах выступает наиболее последовательным противником движений сторонников “чистого ислама”. Часто, это в первую очередь касается таких государственных институтов, как армия.

Именно государство и армия ведут жесткую борьбу со сторонниками идеи “чистого ислама” из Исламского фронта спасения (ИФС) в Алжире. Турецкая армия оказала давление на позиции радикальной исламской партии РЕФА бывшего премьер-министра Эрбакана, добившись ее запрещения, полагая, что идеи “чистого ислама” несут угрозу стабильности основ турецкого государства. Жесткие меры против так называемых “неоваххабитов” предпринимает даже правительство Саудовской Аравии, которое, согласно действующим в территории бывшего СССР стереотипам, стоит за радикальными “ваххабитскими” организациями по всему миру. В данном случае “неоваххабиты” представляют серьезную угрозу традиционной системе организации власти в Саудовской Аравии, в основе которой лежат идеи классического “ваххабизма”.

В Афганистане на момент появления движения Талибан в 1994 году практически полностью отсутствовали институты централизованного государства. Это обусловило слабость позиций традиционной элиты. И, в первую очередь, это имело отношение к традиционной пуштунской элите. Крах институтов централизованного афганского государства в ходе гражданской войны 1992-94 гг. объективно задел интересы именно этнических пуштунов.

Централизованное государство в Афганистане с момента его образования всегда было государством, где доминировали этнические пуштуны. В то же время, исторически пуштунские племена всегда имели высокую степень автономности от центрального правительства в Кабуле. “Племя поступилось частью своей ответственности за поддержание социальной стабильности и обеспечения обороны от влияния извне в пользу центральной власти при сохранении, тем не менее, большей части ответственности за собой”/18. Многолетняя война в Афганистане и политические эксперименты серьезно ослабили взаимную зависимость самостоятельных пуштунских племен и государства. Разрушение институтов государства в ходе событий 1992-94 гг. сделало самостоятельность пуштунских племен и полевых командиров почти абсолютной в ходе естественных процессов дефрагментации Афганистана. Мы уже отмечали ранее, что распад Афганистана отвечал локальным интересам локальной пуштунской элиты, усилившей с вои позиции в ходе войны.

Уникальность афганской ситуации заключается в том, что когда движение сторонников идей “чистого ислама” Талибан появилось в 1994 году в южных районах Афганистана, ему пришлось иметь дело только с многочисленными разрозненными военно-политическими и псевдогосударственными объединениями, представлявшими из себя независимые друг от друга отдельные части традиционной системы организации афганского общества. Пуштунская традиционная элита не могла противостоять давлению со стороны движения Талибан. Отсутствие централизованных государственных институтов способствовало деморализации традиционной пуштунской элиты. Движение Талибан несло объективную угрозу традиционным ценностям и власти пуштунской элиты. Однако, в 1994 году противостоять жестко структурированной организации сторонников “чистого ислама” пуштунская традиционная элита не могла.

Движение Талибан сравнительно легко захватило город Кандагар, ставший его столицей, и южные районы Афганистана с преимущественно пуштунским населением. Объективные противоречия между традиционной системой организации пуштунского общества и угрозой, которую представляли для нее устремления движения Талибан, заставило почти всех влиятельных пуштунских политиков составить оппозицию движению Талибан. Все пуштунские партии бывшего Пешаварского альянса, Хекматиара, Халеса, Гейлани, Сайяфа, Наби Мохаммади, Моджадедди, выступили против движения Талибан.

В то же время, пуштунские лидеры на местах не могли противостоять талибам. В большей степени это зависело не от военных возможностей движения Талибан, поддерживаемого Пакистаном. Важную роль сыграл тот факт, что власть традиционной элиты в пуштунских районах за годы войны в Афганистане серьезно ослабла, традиции осуществления власти были нарушены, системные связи внутри пуштунских сообществ оказались размыты. В Афганистане появилось большое количество деклассированных людей, потерявших привычные социальные ориентиры. Они и составили первичную социальную базу для пополнения рядов движения Талибан. Кроме того, объявленные лозунги наведения порядка, прекращения войны имели огромный успех в истощенной войной Афганистане.

В занятых движением Талибан к 1994 году южных и юго-западных районах Афганистана пуштунские сообщества приняли по отношению к нему зависимое положение. Однако, совершенно иная ситуация сложилась, когда движение Талибан столкнулось с военно-политическими объединениями, организованными на основе этнической солидарности национальных меньшинств Афганистана.

Институты централизованного государства в Афганистане были почти полностью разрушены в 1992-94 гг. в ходе гражданской войны. На тот момент дезинтеграция страны отвечала интересам практически всех военно-политических группировок, включая основные пуштунские объединения и организации национальных и религиозных меньшинств. Однако, в отличие от пуштунских организаций, интересы национальных меньшинств были более четко выражены.

Состояние дефрагментации позволяло национальным меньшинствам в Афганистане получить ту долю самостоятельности и автономности, какой они никогда не обладали в централизованном афганском государстве с доминированием этнических пуштунов. Постоянная угроза пуштунской реставрации, равно как и конкуренция со стороны других организаций национальных меньшинств предопределили высокую степень этнической солидарности. В отличие от пуштунов, в 1992-94 гг. разделенных на множество самостоятельных центров власти, зоны влияния политических организаций национальных меньшинств почти полностью совпадали с территориями их расселением.

Высокая степень этнической солидарности была характерна для национальных меньшинств узбеков, таджиков, шиитов-хазарейцев. Их интересы, соответственно, представляли политические организации Джумбиш-Милли (Национальное исламское действие Афганистана, НИДА), во главе с генералом Дустумом, Исламское общество Афганистана (ИОА) во главе с Раббани/Масудом, Хезбе и-Вахдат (Партия исламского единства Афганистана, ПИЕА), возглавляемая Халили. Кроме того, к партии Раббани/Масуда принадлежал и губернатор Герата, в окрестностях которого проживало много этнических таджиков, Исмаил-хан.

В пределах контролируемых политическими организациями национальных меньшинств территорий, в 1992-94 гг. были в миниатюре созданы фактически независимые национальные псевдогосударства с минимальным набором необходимых государственных институтов.

Появление на афганской политической сцене движения Талибан создавало прямую угрозу интересам политических организаций национальных и религиозных меньшинств. Причем, эта угроза носила двоякий характер. С одной стороны, движение сторонников “чистого ислама” угрожало исторически сложившимся принципам организации традиционных обществ национальных меньшинств, включая и власть традиционной элиты. С другой - элиты афганских узбеков, таджиков и хазарейцев отдавали себе отчет, что появление новой политической организации движения Талибан означает начало процесса пуштунской реставрации в Афганистане, что представляло прямую угрозу их интересам.

В 1994 году на первый план для почти всех афганских военно-политических группировок вышла угроза распространения идей “чистого ислама” со стороны движения Талибан. Именно это легло в основу временного союза политических организаций национальных меньшинств и пуштунских группировок в борьбе против движения Талибан. Благодаря чему, дальнейшее продвижение талибов вглубь Афганистана было временно остановлено.

Натолкнувшись на сопротивление армии Ахмад Шах Масуда под Кабулом, талибы сосредоточили основной удар в северо-западном направлении в сторону туркменско-афганской границы. В ходе наступления в 1995 году были захвачены город и провинция Герат. При этом были разгромлены отряды губернатора Герата, члена партии Исламское общество Афганистана президента Раббани, одного из влиятельных полевых командиров времен войны с советским присутствием - Исмаил-хана. Исмаил-хан бежал на территорию Ирана, а отряды талибов вышли на границу Афганистана с Туркменистаном. Таким образом, уже в 1995 году был выполнен первый этап геополитической задачи открытия транспортных коридоров в регион Центральной Азии.

Планы открытия транспортных коридоров в регион Центральной Азии в тот момент имели и конкретное воплощение в виде идеи строительства газопровода и автомобильных дорог из Туркменистана через территорию Афганистана в Пакистан. Так, в 1995 году практически одновременно с выходом отрядов талибов на границу с Туркменистаном правительство этой страны предоставило компании “Юнокал” права на создание консорциума для строительства газопровода - от туркменско-афганской границы до города Мултан в Пакистане. “Талибы прошли по линии Кандагар - Герат, т.е. по афганской части основного магистрального пути, который должен связать Пакистан с Центральной Азией. Любопытно, что летом 1994 года был одобрен проект строительства железнодорожной линии от туркменской Кушки до пакистанского города Чаман. Ветка эта должна была пройти по западным районам Афганистана через Герат и Кандагар. И через некоторое время, в этих районах появились талибы”/19. Естественно, что взаимная заинтересованность в решении задачи открытия транспортных коридоров из Туркменистана в Пакистан привела к тому, что выход отрядов радикального движения Талибан на туркменско-афганскую границу не имел серьезных последствий не для Ашхабада, ни для системы региональной безопасности Центральной Азии.

К тому же, весьма показательно, что границы Туркменистана согласно соглашениям 1992 года между Москвой и Ашхабадом охраняются, в том числе и российскими пограничниками. Появление вооруженных отрядов движения Талибан около границы с Туркменистаном, очевидно, ожидалось в Ашхабаде. В курсе происходящих событий, скорее всего, была и Россия. Так как российские пограничники оставались на границе с Туркменистаном, то, естественно, что системная целостность региона Центральной Азии в связи с появлением движения Талибан у южных границ СНГ не была нарушена. Не проявляли особого беспокойства в 1994-95 гг. по этому поводу и в столицах других ННГ Центральной Азии.

Немаловажную роль в этом сыграл и Пакистан, проявивший максимально возможную дипломатическую активность для закрепления достигнутого преимущества. “Уже в январе 1994 года министр иностранных дел Пакистана Сардар Асиф Ахмад Али предпринял поездку по странам Центральной Азии. Через несколько месяцев по этому же маршруту проследовала представительная парламентская делегация Пакистана. В октябре 1994 г. Беназир Бхутто посетила Ашхабад, где состоялись ее переговоры с президентом Ниязовым. В мае-августе 1995 г. состоялись визиты премьер-министра Пакистана в Узбекистан, Казахстан и Кыргызстан”/20. Несомненно, повышенная активность Исламабада на дипломатическом фронте была призвана убедить ННГ Центральной Азии в отсутствии по отношению к ним у Пакистана враждебных намерений в связи с событиями на военном фронте в Афганистане.

В целом, появление движения Талибан на афганской политической сцене в 1994 году и вызванные этим изменения в расстановке сил внутри Афганистана не привели к серьезному изменению внешней ситуации для региональной системы безопасности Центральной Азии.

В период с 1994 по 1996 годы степень дефрагментации Афганистана сохранялась на прежних позициях, а значит и условия стабильности региональной системы безопасности Центральной Азии, основанные на существовании буферных псевдогосударственных объединений на севере Афганистана, оставались без изменения. Движение Талибан контролировало южные и юго-западные провинции страны, включая крупные города Кандагар и Герат, шииты-хазарейцы провинцию Бамиан в горном Хазарджате, движение генерала Дустума 6 северных провинций, “правительство Афганистана” Раббани столицу страны Кабул и северо-восточные провинции, примыкающие к Таджикистану. Кроме того, оппозиционные талибам пуштунские полевые командиры продолжали занимать крупный город на юге Афганистана - Джелалабад.

Война в 1994-96 гг. носила вялотекущий характер. У движения Талибан не было на тот момент достаточно сил, чтобы добиться окончательной победы. Его отряды не могли прорвать подготовленную линию обороны армии Масуда под Кабулом, а значит, добиться захвата власти в масштабах всей страны. Между тем, наиболее хорошо подготовленная и вооруженная на территории Афганистана армия генерала Дустума вообще не принимала участия в активных боевых действиях. Противостояние в Афганистане к лету 1996 года зашло в тупик. Ни одна из многочисленных афганских военно-политических группировок без поддержки извне не могла добиться решительной победы.

В этот период времени казалось, что условий, которые могли бы привести к такому вмешательству извне, больше не существует. Пакистан с помощью движения Талибан практически добился реализации своих геополитических целей. Выход отрядов талибов на туркменско-афганскую границу сделал возможным начало строительства газопровода и линий коммуникаций из региона Центральной Азии в Пакистан. Причем, все возможные маршруты теперь могли пройти только через территорию Афганистана, контролируемую движением Талибан по маршруту Кушка-Герат-Кандагар-Пакистан. Территории, контролируемые силами, оппозиционными движению Талибан, оставались в стороне от основных планируемых транспортных коридоров. Так как сохранение их автономности имело чрезвычайно важное значение для региональной системы безопасности ННГ Центральной Азии, то логично было ожидать от Исламабада уважения к мнению своих центральноазиатских партнеров. С точки зрения ННГ Центральной Азии реальная дефрагментация Афганистана должна была сохраниться на достигнутом в ходе событий 1994-96 г. уровне. Новое усиление движения Талибан было нежелательным.

В то же время, сложившаяся к лету 1996 года ситуация остро поставила проблему пределов самостоятельности движения Талибан. Этот вопрос имел прямое отношение к перспективам развития внутриафганского конфликта и стабильности системы безопасности ННГ Центральной Азии. Стали весьма актуальными вопросы о том, в какой степени Пакистан контролирует движение Талибан, каковы внутренние потенциальные возможности талибов укрепиться на захваченных с помощью Пакистана территориях и самостоятельно стать доминирующей силой внутри страны?

С военной точки зрения, в период с 1994 по 1996 гг. собственные возможности движения Талибан не позволяли добиться решающего преимущества над своими оппонентами. Главная сложность для талибов заключалась в невозможности собственными силами прорвать оборонительные позиции армии Масуда к югу от Кабула.

Построенная еще с помощью советских специалистов при прокоммунистическом режиме система оборонительных сооружений, позиции в которой занимала одна из лучших афганских армий, героя войны против советского присутствия Ахмад Шаха Масуда, была фактически неприступна для тех нерегулярных формирований, которыми располагали практически все военно-политические организации моджахедов, включая и движение Талибан. “В конце февраля - начале марта 1995 года численность отрядов движения Талибан достигала 25 тысячи бойцов и у них на вооружении находилось не только стрелковое оружие, но и тяжелое вооружение, включая 150 единиц бронетехники, а также 10 самолетов”/21. Уже после захвата Кабула в сентябре 1996 года численность формирований движения Талибан оценивалась “в 30-40 тысяч человек, 200 единиц бронетехники, артиллерия, 15 самолетов Миг-21 и около 10 вертолетов Ми-8”/22. Для военно-политической организации, контролирующей две трети Афганистана, в основном пуштунские районы с традиционно воинственным населением, это явно немного.

Однако, в условиях Афганистана ситуация не всегда зависит от чисто военных факторов. Серьезные изменения происходили в период с 1994 по 1996 гг. и внутри движения Талибан.

Установление контроля движения Талибан над значительной частью Афганистана не могли не оказать влияния на статус движения Талибан, как внутри Афганистана, так и в отношениях с Пакистаном. В момент зарождения движения на территории Пакистана, военно-политическая организация Талибан наверняка было полностью подконтрольно пакистанскому руководству. Формирование собственной администрации на территории Афганистана и необходимость решать текущие политические вопросы, естественным образом повысили степень самостоятельности политического руководства движения Талибан. В этом смысле, двухгодичная пауза с осени 1994 года по осень 1996 года, несомненно, была использована для организационного оформления движения Талибан и определения его целей и приоритетов на ближайшую перспективу.

Основные изменения коснулись тактических целей движения Талибан. Столкнувшись, с одной стороны, с неприятием традиционной пуштунской элиты, с другой, ожесточенным сопротивлением национальных меньшинств, талибы должны были определить приоритеты, которые помогли бы в решении стратегической задачи - восстановления целостности Афганистана под контролем талибов. Таким решением стало усиление этнического фактора в устремлениях движения Талибан.

В принципе, в условиях Афганистана это было вполне естественное решение. Такая постановка вопроса позволяла трансформировать идею наведения порядка в идею восстановления единого афганского государства с доминированием пуштунов. Тем самым, создать условия, приемлемые для тех пуштунов, которые еще сохраняли лояльность противникам движения Талибан. Совершенно по-другому выглядит в этом случае и борьба талибов с политическими организациями национальных и религиозных меньшинств. Лидерам этих организаций становилось крайне сложно объяснить свое стремление к продолжению раздробленности страны среди своих сторонников - этнических пуштунов.

Движение Талибан фактически реанимировало идею реставрации единого государства с доминированием пуштунов на территории Афганистана. Только идея эта была воссоздана на качественно ином уровне. Движение Талибан, выступая против традиционной системы организации пуштунского общества, сформулировало идею пуштунской реставрации вне такого традиционного общества. Идея пуштунской реставрации в трактовке движения Талибан абстрагировалась от интересов различных пуштунских политических организаций, лидеров, элит или отдельных пуштунских племен. Пуштунская реставрация стала доминирующей идеей сама по себе и требовала от остальных пуштунов определиться по отношению к ней.

Парадокс ситуации заключается в том, что такая постановка вопроса стала возможной в силу другой идеологической установки движения Талибан на создание общества, основанного на принципах идеальной мусульманской общины времен пророка Мухаммеда. Выступая против более поздних наслоений в афганском обществе в виде обычного права, заимствований из внешнего немусульманского мира, традиционной структуры, традиционной системы ценностей и т.д., движение сторонников идеи “чистого ислама” Талибан расчистило почву для качественно нового издания пуштунского национализма.

В то же время, хорошо известно, что первоначальной мусульманской общине в принципе не был присущ национализм. Все члены общины были равны, невзирая на национальные или расовые отличия. То есть, в случае с движением Талибан, мы наблюдаем процесс естественной адаптации движения сторонников “чистого ислама” к текущей политической ситуации в Афганистане и решению конкретной политической задачи. Несомненно, что пуштунский национализм движения Талибан, придерживающегося идей “чистого ислама” во многом вызван также и этнической солидарностью национальных меньшинств, препятствующей талибам при решении их главной задачи - объединения Афганистана.

Другое важное обстоятельство связано с тем, насколько идея пуштунского национализма в трактовке движения Талибан отвечает интересам главного покровителя талибов - Пакистана.

Пуштунский национализм в качестве тактического средства внутриполитической борьбы в Афганистане не мог появиться с подачи Пакистана. Для Исламабада объективно пуштунский национализм представлял реальную опасность. Развитие идеи пуштунского национализма на новом качественном уровне вполне могло привести в перспективе к идее создания Пуштунистана, включая в его состав и населенные этническими пуштунами территории Северо-западной провинции Пакистана. Идея Пуштунистана была слишком потенциально опасна и маловероятно, что Пакистан решился бы разыграть карту пуштунского национализма.

Скорее всего, пуштунский национализм в качестве составной части идеологии движения Талибан могли привнести члены бывшей фракции Хальк бывшей Народно-демократической партии Афганистана. Их влияние в руководстве движения Талибан могло только возрасти после перебазирования талибов на территорию Афганистана и повышения степени их самостоятельности от Пакистана. Вчерашние политические изгои халькисты, несомненно, сохранили некоторые идейные установки из своего недалекого прошлого. Известно, что в руководстве НДПА всегда преобладали антипакистанские настроения. Несогласие с прохождением линии Дюранда в качестве афгано-пакистанской границы было одной из ключевых установок любого руководства в централизованном государстве Афганистан.

В то же время, в 1996 году тенденция к росту пуштунского национализма в рядах движения Талибан не была четко обозначена. К тому же, степень подконтрольности талибов Пакистану была достаточно высока. Движение Талибан и Пакистан были объективно необходимы друг другу.

Назад

Далее