Содержание

Заключение

К концу 1998 года были фактически подведены промежуточные итоги сложного двадцатилетнего периода афганской истории, начавшегося вследствие апрельской революции 1978 года. В ходе апрельской революции часть афганской традиционной элиты предприняла весьма радикальную попытку преодолеть отсталость Афганистана, которая была более чем очевидна по сравнению, как с другими странами мусульманского мира, так и с его ближайшими соседями. Отсталость Афганистана была во многом предопределена его буферным статусом между интересами в регионе сначала Российской и Британской империй, затем геополитическими интересами Советского Союза по изоляции советской Средней Азии от внешнего влияния в качестве ключевого элемента системы безопасности СССР в южном направлении.

В ходе двадцатилетней войны в Афганистане были почти полностью разрушены структуры государственного управления и практически все достижения модернизации. В результате перманентной междоусобной войны многочисленных военно-политических группировок произошло общее ослабление власти традиционной элиты и большая часть страны в итоге попала под контроль радикального движения сторонников “чистого ислама” Талибан. На конец 1998 года организованное сопротивление в Афганистане движению Талибан оказывали только формирования Исламского общества Афганистана (ИОА) под руководством “президента” Раббани и “министра обороны” Ахмад Шах Масуда.

Среди главных результатов 1998 года можно считать то, что новое геополитическое положение в Центральной Азии, в связи и вследствие развития афганского конфликта, существенно снизило влияние России в регионе. Российская войсковая группировка в Таджикистане оказалась изолирована в пределах этой небольшой центральноазиатской страны. В то же время, все наземные коммуникации этой группировки проходили через территории Узбекистана и Кыргызстана, что в новой геополитической ситуации в связи с афганским конфликтом означало повышение зависимости присутствия России в Центральной Азии. Тем самым, при изменившихся внешних условиях влияние России в регионе превратилось из доминирующего в подчиненное. Возможности Москвы в силу изменения геополитической ситуации вокруг Центральной Азии и Афганистана резко снизились.

Россия в августе-сентябре 1998 года была фактически вынуждена согласиться с крахом антиталибского альянса. Пока существование антиталибского альянса являлось важным элементом системы безопасности ННГ Центральной Азии, поддержка России и Ирана была более чем необходима. Как только продолжение войны антиталибского альянса с движением Талибан и особенно его возможное поражение, а также ожидаемые последствия такого поражения стали представлять реальную угрозу безопасности ННГ Центральной Азии, система безопасности ННГ Центральной Азии на афганском направлении перестала нуждаться в услугах Москвы и Тегерана. Причем, иранское руководство в принципе нашло способ компенсировать потерянное влияние на ситуацию в Афганистане после разгрома талибами проиранских организаций шиитов-хазарейцев. Тегеран оказал психологическое давление на движение Талибан, сосредоточив около афганско-иранской границы группировку своих войск численностью в 200-270 тысяч человек, что составляет почти треть общей численности и ранской армии и Корпуса стражей исламской революции (КСИР).

Положение России в Центральной Азии было более уязвимым, в силу зависимости российской группировки в Таджикистане от коммуникаций, проходивших через территории Узбекистана и Кыргызстана. Единственным серьезным аргументом, который пока позволяет России сохранять реальное влияние в регионе Центральной Азии, остается только продолжение существования на территории Афганистана оппозиционной движению Талибан военно-политической группировки Раббани/Масуда. До тех пор, пока отряды Масуда продолжают удерживать свои позиции в афганских провинциях около границы с Таджикистаном, а также в Панджшерском ущелье и около Кабула, новая геополитическая ситуация в регионе не может считаться устоявшейся. Хотя группировка Раббани/Масуда на конец контролирует менее 10% территории Афганистана, именно “правительство” Раббани по инерции пользуется международным признанием и занимает место Афганистана в ООН. В то время как, радикальное движение Талибан до этого момента официально признано только тремя странами - Пакистаном, Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами. Из числа этих стран Саудовская Аравия отозвала осенью 1998 года своего представителя из Афганистана до определения обстановки.

В нынешней военно-стратегической обстановке в Афганистане группировка Масуда в этой стране и российская войсковая группировка в Таджикистане объективно взаимозависимы друг от друга. Без армии Масуда, ведущей борьбу против талибов на Севере Афганистана, мощная российская группировка в Таджикистане будет обеспечивать влияние Москвы только в этой стране. При продолжении существования армии Масуда в Афганистане российское влияние будет продолжать оставаться важным фактором любых систем региональной безопасности.

Во многом, именно в этом русле следует рассматривать события, связанные с “Ошским инцидентом”, мятежом полковника Худайбердыева в Северном Таджикистане и последовавшим охлаждением отношений Ташкента с Россией и Таджикистаном. 30 ноября президент Узбекистана Ислам Каримов на пресс-конференции, посвященной визиту президента Кыргызстана Аскара Акаева, сделал несколько резких заявлений в адрес некоторых российских спецслужб и Таджикистана/1. 4 декабря поступило сообщение о фактическом закрытии автодорог, связывающих Таджикистан с внешним миром/2. Цепь событий конца 1998 года в районах Центральной Азии, непосредственно примыкающих к Афганистану, скорее всего, связана с изменившимся пониманием геополитической ситуации в регионе и угроз безопасности Новым Независимым Государствам. В этой связи, продолжение войны в Афганистане в той или иной форме не отвечает интересам безопасности ННГ Центральной Азии.Поэтому продолжение боевых действий отрядов Масуда против движения Талибан сохраняет те угрозы, которые были связаны с возможной эскалацией афганского конфликта и появлением потоков беженцев из этой страны на территории ННГ Центральной Азии.

Быстрая победа движения Талибан в масштабах всего Афганистана означала бы прекращение войны в этой стране. А в условиях критического отношения в мире к радикально настроенному движению сторонников “чистого ислама”, режим взаимной изоляции территорий Афганистана и ННГ Центральной Азии был бы сохранен. Внезапное “прозрение” официальных лиц Кыргызстана в ходе “Ошского инцидента” в отношении транспортировки оружия и боеприпасов отрядам Масуда через кыргызскую территорию, наверняка имело своей целью ослабить его возможности к сопротивлению. Действительно, способность Масуда вести активные боевые действия в Афганистане напрямую зависит от возможности получать оружие и боеприпасы.

После взятия талибами в августе-сентябре 1998 года гг. Мазари-Шариф и Хайратон, единственная возможная линия коммуникаций для снабжения отрядов Масуда проходила из кыргызского города Ош, расположенного в Ферганской долине по Памирскому тракту через территорию таджикского Горного Бадахшана и далее в Афганистан. После “Ошского инцидента” этот вариант транспортировки грузов был практически закрыт. Маловероятно, что в связи с особой позицией Ташкента по афганскому вопросу в новых геополитических условиях, доставка военных грузов в Северный Афганистан могла проходить по узбекской территории. Отсутствие у Масуда аэродромов делало невозможным использование воздушных путей. Соответственно, после “Ошского инцидента” проблема сохранения Масуда приобрела для России основной характер, как с точки зрения геополитических интересов, так и вопросов безопасности территории Таджикистана. Возможное поражение Масуда могло привести к переходу масс беженцев и вооруженных отрядов из Афганистана на территорию Тадж икистана, что не могло не дестабилизировать ситуацию, как на территории этой страны, так и, возможно, во всем регионе Центральной Азии.

В любом случае, охлаждение отношения Узбекистана и Кыргызстана к идее поддержки антиталибских образований на территории Афганистана, выполняющих роль буфера, ограждающего ННГ Центральной Азии от давления со стороны движения Талибан, резко снижает возможности России проводить самостоятельную политику в регионе. После вывода российских пограничников из Кыргызстана, которое должно пройти до конца 1998 года, у Москвы не будет больше возможностей контролировать наземные пути сообщений из Таджикистана, изолированного от внешнего мира территориями Узбекистана и Кыргызстана. В этом случае, изоляция российской группировки в Таджикистане примет глобальный характер.

Российская войсковая группировка на территории Таджикистана является одной из самых мощных в Центральной Азии. Российские войска состоят из двух компонентов - пограничников численностью до 20 тысяч человек и 201 мотострелковой дивизии, насчитывающей около 7 тысяч человек (из них более 1.5 тысяч офицеров), 4 пусковые установки тактических ракет, около 200 танков, 470 боевых бронированных машин, 220 орудий и минометов, 18 реактивных установок залпового огня, противотанковые средства, зенитно-ракетные комплексы. Кроме того, правительственная армия Таджикистана насчитывает до 11 тысяч человек, имеет около 200 БТР, 35 танков, более 200 орудий и минометов. Около 8 тысяч человек входило в отряды Объединенной Таджикской оппозиции/3. На территории Таджикистана расположены также казахстанский и кыргызский батальоны. В то время как узбекский батальон, выполнявший аналогичные функции, был осенью 1998 года выведен на родину.

Столь мощная военная группировка имела большое значение в условиях, когда было необходимо поддерживать изоляцию зоны афганского конфликта, как важного фактора безопасности ННГ Центральной Азии. Теперь же часть ННГ Центральной Азии фактически оказывает давление на Россию с тем, чтобы заставить ее снизить свою активность в регионе и отказаться от поддержки отрядов Масуда в Афганистане. Здесь очевидно полагают, что прямая угроза прорыва бывшей советской границы отрядами движения Талибан выглядит нереальной. Активные боевые формирования движения Талибан никогда не превышали 20 тысяч человек/4. Все случаи усиления движения Талибан, по мнению разных наблюдателей, связаны с политикой Пакистана в регионе. Кроме того, немаловажно, что ограниченные боевые возможности движения Талибан говорят о низкой степени контроля со стороны талибской администрации положения в пуштунских районах страны. Движение Талибан не может обеспечить мобилизацию потенциально значительных военных сил в стране, которая двадцать лет ведет перманентную войну.

Афганские пуштуны обладают большими боевыми возможностями. Еще до апрельской революции 1978 года “по оценкам афганского военного командования, только крупные племена в полосе к югу и юго-востоку от линии Джелалабад-Газни-Кандагар могли выставить не менее 350-400 тысяч вооруженных ополченцев”/5. Однако, слабостью пуштунских ополчений всегда была низкая степень организации. “Ополчения племен не представляют в общенациональном плане какого-то единого и сплоченного целого и трудно поддавались взаимодействию в силу имевших место межплеменных трений и конфликтов”/6. Движение Талибан, при всей его жесткости, объективно не может контролировать положение в автономных и полуавтономных районах страны с пуштунским населением. Отсутствие государственных институтов в Афганистане и разрушение традиционных системных связей между пуштунскими племенами и афганским государством, снизило степень заинтересованности основной массы пуштунов Юга и Юго-Востока страны в судьбах государства в целом.

У многих афганских пуштунов после 20 лет войны, не было стремления противостоять движению Талибан, равно как и не было желания поддерживать его. Следовательно, хорошо организованная военно-политическая организация движения Талибан сравнительно легко смогла установить контроль над обществом с разрушенными системными связями. Движение Талибан заметно превосходило другие афганские военно-политические группировки по степени организации и настойчивости в реализации поставленных целей. Однако жесткая внутренняя организация и стремление следовать идеалам первоначальной мусульманской общины, оставили движение Талибан в своеобразной изоляции от афганского общества.

Стремясь построить первоначальную мусульманскую общину без последующих исторических наслоений и внешних заимствований, движение Талибан отказывается от самой идеи государственного строительства. В некотором смысле, афганское общество в пуштунских районах и движение Талибан функционируют автономно друг от друга, так как отсутствие государственного строительства не дает возможность создать устойчивые связи между государством и обществом. Движение Талибан выступает как внешняя управляющая система по отношению к пуштунскому обществу в Афганистане. Поэтому в своей основе пуштунские районы не вовлекаются в радикальные эксперименты движения Талибан. Основные наиболее радикальные усилия талибов по установлению новых стандартов жизни концентрируются в столице Кабуле, где были наиболее сильны достижения модернизации, и в районах проживания национальных меньшинств, где проходили интенсивные бои талибов с формированиями антиталибской коалиц ии.

В любом случае, возможности движения Талибан организовать прорыв на Север в регион Центральной Азии, через бывшую советско-афганскую границу очень ограничены. Для этой цели талибы не смогут мобилизовать даже внутриафганские ресурсы. Не говоря уже о том, что такой прорыв должен иметь серьезную поддержку извне Афганистана. На сегодня нет оснований полагать, что какая-либо из внешних сторон была заинтересована в дестабилизации обстановки в Центральной Азии. В нынешней ситуации главным для государств Центральной Азии является способность на ближайшую перспективу сохранить режим изоляции от ситуации в Афганистане. Хотя прямой военной угрозы скорее всего не существует, всегда остается опасность экспорта критического потенциала, накопленного за годы многолетнего афганского конфликта, на территорию ННГ Центральной Азии. Возможности центральноазиатских государств противостоять негативному влиянию из зоны афганского конфликта, напрямую зависят от их способности сох ранить достигнутые уровни модеризации и организации государства.

Назад

Далее